Рассказы, сказки, стихи, тексты песен

Другиня
Администратор
Сообщения: 1153
Зарегистрирован: 01 апр 2009, 18:28
Цель пребывания на форуме: Хочу помогать

Re: Рассказы, сказки, стихи, тексты песен

Сообщение Другиня » 13 янв 2010, 11:50

Всеволод Михайлович Гаршин

Cказка о жабе и розе

Жили на свете роза и жаба.
Розовый куст, на котором расцвела роза, рос в небольшом полукруглом цветнике перед деревенским домом. Цветник был очень запущен; сорные травы густо разрослись по старым, вросшим в землю клумбам и по дорожкам, которых уже давно никто не чистил и не посыпал песком. Деревянная решетка с колышками, обделанными в виде четырехгранных пик, когда-то выкрашенная зеленой масляной краской, теперь совсем облезла, рассохлась и развалилась; пики растащили для игры в солдаты деревенские мальчики и, чтобы отбиваться от сердитого барбоса с компаниею прочих собак, подходившие к дому мужики.

А цветник от этого разрушения стал нисколько не хуже. Остатки решетки заплели хмель, повилика с крупными белыми цветами и мышиный горошек, висевший целыми бледно-зелеными кучками, с разбросанными кое-где бледно-лиловыми кисточками цветов. Колючие чертополохи на жирной и влажной почве цветника (вокруг него был большой тенистый сад) достигали таких больших размеров, что казались чуть не деревьями. Желтые коровьяки подымали свои усаженные цветами стрелки ещё выше их. Крапива занимала целый угол цветника; она, конечно, жглась, но можно было и издали любоваться ее темною зеленью, особенно когда эта зелень служила фоном для нежного и роскошного бледного цветка розы.

Она распустилась в хорошее майское утро; когда она раскрывала свои лепестки, улетавшая утренняя роса оставила на них несколько чистых, прозрачных слезинок. Роза точно плакала. Но вокруг нее все было так хорошо, так чисто и ясно в это прекрасное утро, когда она в первый раз увидела голубое небо и почувствовала свежий утренний ветерок и лучи сиявшего солнца, проникавшего ее тонкие лепестки розовым светом; в цветнике было так мирно и спокойно, что если бы она могла в самом деле плакать, то не от горя, а от счастья жить. Она не могла говорить; она могла только, склонив свою головку, разливать вокруг себя тонкий и свежий запах, и этот запах был ее словами, слезами и молитвой.

А внизу, между корнями куста, на сырой земле, как будто прилипнув к ней плоским брюхом, сидела довольно жирная старая жаба, которая проохотилась целую ночь за червяками и мошками и под утро уселась отдыхать от трудов, выбрав местечко потенистее и посырее. Она сидела, закрыв перепонками свои жабьи глаза, и едва заметно дышала, раздувая грязно-серые бородавчатые и липкие бока и отставив одну безобразную лапу в сторону: ей было лень подвинуть ее к брюху.
Она не радовалась ни утру, ни солнцу, ни хорошей погоде; она уже наелась и собралась отдыхать.

Но когда ветерок на минуту стихал и запах розы не уносился в сторону, жаба чувствовала его, и это причиняло ей смутное беспокойство; однако она долго ленилась посмотреть, откуда несется этот запах.

В цветник, где росла роза и где сидела жаба, уже давно никто не ходил. Еще в прошлом году осенью, в тот самый день, когда жаба, отыскав себе хорошую щель под одним из камней фундамента дома, собиралась залезть туда на зимнюю спячку, в цветник в последний раз зашел маленький мальчик, который целое лето сидел в нем каждый ясный день под окном дома. Взрослая девушка, его сестра, сидела у окна; она читала книгу или шила что-нибудь и изредка поглядывала на брата. Он был маленький мальчик лет семи, с большими глазами и большой головой на худеньком теле. Он очень любил свой цветник (это был его цветник, потому что, кроме него, почти никто не ходил в это заброшенное местечко) и, придя в него, садился на солнышке, на старую деревянную скамейку, стоявшую на сухой песчаной дорожке, уцелевшей около самого дома, потому что по ней ходили закрывать ставни, и начинал читать принесенную с собой книжку.

- Вася, хочешь, я тебе брошу мячик? - спрашивает из окна сестра. – Может быть, ты с ним побегаешь?

- Нет, Маша, я лучше так, с книжкой.

И он сидел долго и читал. А когда ему надоедало читать о Робинзонах, и диких странах, и морских разбойниках, он оставлял раскрытую книжку и забирался в чащу цветника. Тут ему был знаком каждый куст и чуть ли не каждый стебель.
Он садился на корточки перед толстым, окруженным мохнатыми беловатыми листьями стеблем коровьяка, который был втрое выше его, и подолгу смотрел, как муравьиный народ бегает вверх к своим коровам - травяным тлям, как муравей деликатно трогает тонкие трубочки, торчащие у тлей на спине, и подбирает чистые капельки сладкой жидкости, показывавшиеся на кончиках трубочек. Он смотрел, как навозный жук хлопотливо и усердно тащит куда-то свой шар, как паук, раскинув хитрую радужную сеть, сторожит мух, как ящерица, раскрыв тупую мордочку, сидит на солнце, блестя зелеными щитиками своей спины; а один раз, под вечер, он увидел живого ежа! Тут и он не мог удержаться от радости и чуть было не закричал и не захлопал руками, но боясь спугнуть колючего зверька, притаил дыхание и, широко раскрыв счастливые глаза, в восторге смотрел, как тот, фыркая, обнюхивал своим свиным рыльцем корни розового куста, ища между ними червей, и смешно перебирал толстенькими лапами, похожими на медвежьи.

- Вася, милый, иди домой, сыро становится, - громко сказала сестра.

И ежик, испугавшись человеческого голоса, живо надвинул себе на лоб и на задние лапы колючую шубу и превратился в шар. Мальчик тихонько коснулся его колючек; зверек еще больше съежился и глухо и торопливо запыхтел, как маленькая паровая машина.

Потом он немного познакомился с этим ежиком. Он был такой слабый, тихий и кроткий мальчик, что даже разная звериная мелкота как будто понимала это и скоро привыкала к нему. Какая была радость, когда еж попробовал молока из принесенного хозяином цветника блюдечка!

В эту весну мальчик не мог выйти в свой любимый уголок. По-прежнему около него сидела сестра, но уже не у окна, а у его постели; она читала книгу, но не для себя, а вслух ему, потому что ему было трудно поднять свою исхудалую голову с белых подушек и трудно держать в тощих руках даже самый маленький томик, да и глаза его скоро утомлялись от чтения. Должно быть, он уже больше никогда не выйдет в свой любимый уголок.

- Маша! - вдруг шепчет он сестре.

- Что, милый?

- Что, в садике теперь хорошо? Розы расцвели?

Сестра наклоняется, целует его в бледную щеку и при этом незаметно стирает слезинку.

- Хорошо, голубчик, очень хорошо. И розы расцвели. Вот в понедельник мы пойдем туда вместе. Доктор позволит тебе выйти.

Мальчик не отвечает и глубоко вздыхает. Сестра начинает снова читать.

- Уже будет. Я устал. Я лучше посплю.

Сестра поправила ему подушки и белое одеяльце, он с трудом повернулся к стенке и замолчал. Солнце светило сквозь окно, выходившее на цветник, и кидало яркие лучи на постель и на лежавшее на ней маленькое тельце, освещая подушки и одеяло и золотя коротко остриженные волосы и худенькую шею ребенка.

Роза ничего этого не знала; она росла и красовалась; на другой день она должна была распуститься полным цветом, а на третий начать вянуть и осыпаться.
Вот и вся розовая жизнь! Но и в эту короткую жизнь ей довелось испытать немало страха и горя.

Ее заметила жаба.

Когда она в первый раз увидела цветок своими злыми и безобразными глазами, что-то странное зашевелилось в жабьем сердце. Она не могла оторваться от нежных розовых лепестков и все смотрела и смотрела. Ей очень понравилась роза, она чувствовала желание быть поближе к такому душистому и прекрасному созданию. И чтобы выразить свои нежные чувства, она не придумала ничего лучше таких слов:

- Постой, - прохрипела она, - я тебя слопаю!

Роза содрогнулась. Зачем она была прикреплена к своему стебельку? Вольные птички, щебетавшие вокруг нее, перепрыгивали и перелетали с ветки на ветку; иногда они уносились куда-то далеко, куда - не знала роза. Бабочки тоже были свободны. Как она завидовала им! Будь она такою, как они, она вспорхнула бы и улетела от злых глаз, преследовавших ее своим пристальным взглядом. Роза не знала, что жабы подстерегают иногда и бабочек.

- Я тебя слопаю! - повторила жаба, стараясь говорить как можно нежнее, что выходило еще ужаснее, и переползла поближе к розе.

- Я тебя слопаю! - повторила она, все глядя на цветок.

И бедное создание с ужасом увидело, как скверные липкие лапы цепляются за ветви куста, на котором она росла. Однако жабе лезть было трудно: ее плоское тело могло свободно ползать и прыгать только по ровному месту. После каждого усилия она глядела вверх, где качался цветок, и роза замирала.

- Господи! - молилась она, - хоть бы умереть другою смертью!

А жаба все карабкалась выше. Но там, где кончались старые стволы и начинались молодые ветви, ей пришлось немного пострадать. Темно-зеленая гладкая кора розового куста была вся усажена острыми и крепкими шипами. Жаба переколола себе о них лапы и брюхо и, окровавленная, свалилась на землю. Она с ненавистью посмотрела на цветок...

- Я сказала, что я тебя слопаю! - повторила она.

Наступил вечер; нужно было подумать об ужине, и раненая жаба поплелась подстерегать неосторожных насекомых. Злость не помешала ей набить себе живот, как всегда; ее царапины были не очень опасны, и она решилась, отдохнув, снова добираться до привлекавшего ее и ненавистного ей цветка.

Она отдыхала довольно долго. Наступило утро, прошел полдень, роза почти забыла о своем враге. Она совсем уже распустилась и была самым красивым созданием в цветнике. Некому было прийти полюбоваться ею: маленький хозяин неподвижно лежал на своей постельке, сестра не отходила от него и не показывалась у окна. Только птицы и бабочки сновали около розы, да пчелы, жужжа, садились иногда в ее раскрытый венчик и вылетали оттуда, совсем косматые от желтой цветочной пыли. Прилетел соловей, забрался в розовый куст и запел свою песню. Как она была не похожа на хрипение жабы! Роза слушала эту песню и была счастлива: ей казалось, что соловей поет для нее, а может быть, это была и правда. Она не видела, как ее враг незаметно взбирался на ветки. На этот раз жаба уже не жалела ни лапок, ни брюха: кровь покрывала ее, но она храбро лезла все вверх - и вдруг, среди звонкого и нежного рокота соловья, роза услышала знакомое хрипение:

- Я сказала, что слопаю, и слопаю!

Жабьи глаза пристально смотрели на нее с соседней ветки. Злому животному оставалось только одно движение, чтобы схватить цветок. Роза поняла, что погибает...

Маленький хозяин уже давно неподвижно лежал на постели. Сестра, сидевшая у изголовья в кресле, думала, что он спит. На коленях у нее лежала развернутая книга, но она не читала ее. Понемногу ее усталая голова склонилась: бедная девушка не спала несколько ночей, не отходя от больного брата, и теперь слегка задремала.

- Маша, - вдруг прошептал он.

Сестра встрепенулась. Ей приснилось, что она сидит у окна, что маленький брат играет, как в прошлом году, в цветнике и зовет ее. Открыв глаза и увидев его в постели, худого и слабого, она тяжело вздохнула.

- Что милый?

- Маша, ты мне сказала, что розы расцвели! Можно мне... одну?

- Можно, голубчик, можно! - Она подошла к окну и посмотрела на куст. Там росла одна, но очень пышная роза.

- Как раз для тебя распустилась роза, и какая славная! Поставить тебе ее сюда на столик в стакане? Да?

- Да, на столик. Мне хочется.

Девушка взяла ножницы и вышла в сад. Она давно уже не выходила из комнаты; солнце ослепило ее, и от свежего воздуха у нее слегка закружилась голова. Она подошла к кусту в то самое мгновение, когда жаба хотела схватить цветок.

- Ах, какая гадость! - вскрикнула она.

И схватив ветку, она сильно тряхнула ее: жаба свалилась на землю и шлепнулась брюхом. В ярости она было прыгнула на девушку, но не могла подскочить выше края платья и тотчас далеко отлетела, отброшенная носком башмака. Она не посмела попробовать еще раз и только издали видела, как девушка осторожно срезала цветок и понесла его в комнату.

Когда мальчик увидел сестру с цветком в руке, то в первый раз после долгого времени слабо улыбнулся и с трудом сделал движение худенькой рукой.

- Дай ее мне, - прошептал он. - Я понюхаю.

Сестра вложила стебелек ему в руку и помогла подвинуть ее к лицу. Он вдыхал в себя нежный запах и, счастливо улыбаясь, прошептал:

- Ах, как хорошо...

Потом его личико сделалось серьезным и неподвижным, и он замолчал... навсегда.

Роза, хотя и была срезана прежде, чем начала осыпаться, чувствовала, что ее срезали недаром. Ее поставили в отдельном бокале у маленького гробика. Тут были целые букеты и других цветов, но на них, по правде сказать, никто не обращал внимания, а розу молодая девушка, когда ставила ее на стол, поднесла к губам и поцеловала. Маленькая слезинка упала с ее щеки на цветок, и это было самым лучшим происшествием в жизни розы. Когда она начала вянуть, ее положили в толстую старую книгу и высушили, а потом, уже через много лет, подарили мне.
Потому-то я и знаю всю эту историю.

Другиня
Администратор
Сообщения: 1153
Зарегистрирован: 01 апр 2009, 18:28
Цель пребывания на форуме: Хочу помогать

Re: Рассказы, сказки, стихи, тексты песен

Сообщение Другиня » 07 фев 2010, 15:55

Александр Иванович Куприн


Морская болезнь

I

Море в гавани было грязно-зеленого цвета, а дальняя песчаная коса, которая врезалась в него на горизонте, казалась нежно-фиолетовой. На молу пахло тухлой рыбой и смоленым канатом. Было шесть часов вечера.
На палубе прозвонили в третий раз. Пароходный гудок засипел, точно он от простуды никак не мог сначала выдавить из себя настоящего звука. Наконец ему удалось прокашляться, и он заревел таким низким, мощным голосом, что все внутренности громадного судна задрожали в своей темной глубине.
Он ревел нескончаемо долго. Женщины на пароходе, зажав уши ладонями, смеялись, жмурились и наклоняли вниз головы. Разговаривающие кричали, но казалось, что они только шевелят губами и улыбаются. И когда гудок перестал, всем вдруг сделалось так легко и так возбужденно-весело, как это бывает только в последние секунды перед отходом парохода.
- Ну, прощайте, товарищ Елена, - сказал Васютинский. - Сейчас будут убирать сходни. Иду.
- Прощайте, дорогой, - сказала Травина, подавая ему руку. - Спасибо вам за все, за все. В вашем кружке прямо душой возрождаешься.
- И вам спасибо, милая. Вы нас разогрели. Мы, знаете, больше теоретики, книгоеды, а вы нас как живой водой вспрыснули.
Он, по обыкновению, тряхнул ее руку, точно действовал насосом, больно сжав ей пальцы обручальным кольцом.
- А качки вы все-таки не бойтесь, - сказал он. - У Тарханкута вас действительно немного поваляет, но вы ложитесь заранее на койку, и все будет чудесно. Супругу и повелителю поклон. Скажите ему, что все мы с нетерпением ждем его брошюрку. Если здесь не удастся тиснуть, отпечатаем за границей... Соскучились небось? - спросил он, не выпуская ее руки и с фамильярным ласковым лукавством заглядывая ей в глаза.
Елена улыбнулась.
- Да. Есть немножко.
- То-то. Я уж вижу. Шутка ли, помилуйте - десять дней не видались! Ну, addio, mio carissimo amico [*]. Всем знакомым ялтинцам привет. Чудесная вы, ей-богу, человечица. Прощайте. Всего хорошего.

[*] - Прощайте, мой дорогой товарищ - итал.

Он сошел на мол и стал как раз напротив того места, где стояла Елена, облокотившаяся на буковые перила борта. Ветер раздувал его серую крылатку, и сам он, со своим высоким ростом и необычайной худобой, с остренькой бородкой и длинными седеющими волосами, которые трепались из-под широкополой, черной шляпы, имел в наружности что-то добродушно комично-воинственное, напоминавшее Дон-Кихота, одетого по моде радикалов семидесятых годов.
И когда Елена, глядя на него сверху вниз, подумала о бесконечной доброте и душевной детской чистоте этого смешноватого человека, о долгих годах каторги, перенесенной им; о его стальной непоколебимости в деле, о его безграничной вере в близость освобождения, о его громадном влиянии на молодежь - она почувствовала в этой комичности что-то бесконечно ценное, умиляющее и прекрасное. Васютинский был первым руководителем ее и ее мужа на революционном поприще. И теперь, улыбаясь ему сверху и кивая головой, она жалела, что не поцеловала на прощанье у него руку и не назвала его учителем. Как бы он сконфузился, бедный!
Кран паровой лебедки поднялся в последний раз кверху, точно гигантская удочка, таща на конце цепи раскачивающуюся и вращающуюся массу чемоданов и сундуков.
- Все готово! - крикнули снизу.
- Убирай сходни! - ответили наверху из рубки и засвистали.
Носильщики в синих блузах подняли с обеих сторон сходню на плечи и отнесли ее в сторону. Под пароходом что-то забурлило и заклокотало.
По молу проходила грязнолицая, оборванная девочка с корзиной цветов, которые она тоном нищенки предлагала провожающим:
- Бя-я-рин, купите цветучков!
Васютинский выбрал у нее небольшой букетик полуувядших фиалок и бросил его кверху, через борт, задев по шляпе почтенного седого господина, который от неожиданности извинился. Елена подняла цветы и, глядя с улыбкой на Васютинского, приложила их к губам.
А пароход, повинуясь свисткам и команде и выплевывая из боковых нижних отверстий каскады пенной воды, уже заметно отделился от пристани. Он, точно большое мудрое животное, сознающее свою непомерную силу и боящееся ее, осторожно, боком отваливал от берега, выбираясь на свободное пространство. Елена долго еще видела Васютинского, возвышавшегося головой над соседями. Он ритмически подымал и опускал над головой свою бандитскую шляпу. Елена отвечала ему, размахивая платком., Но мало-помалу все люди на пристани слились в одну темную, сплошную массу, над которой, точно рой пестрых бабочек, колебались платки, шляпы и зонтики.
В Ялте теперь был разгар пасхального сезона, и поэтому с пароходом ехало необыкновенно много народа. Вся корма, все проходы между бортами и пассажирскими помещениями, все скамейки и шпили, все коридоры и диваны в салонах были завалены и затисканы людьми, тюками, чемоданами, верхней одеждой. Назойливо и скучно кричали грудные дети, пароходные официанты увеличивали толкотню, носясь по пароходу взад и вперед без всякой нужды; женщины, как и всегда они делают в публичных местах, застревали со своей болтовней именно там, где всего сильнее кипела суета, - в дверях, в узких переходах; они заграждали общее движение и упорно не давали никому дороги. Трудно было себе вообразить, как разместится вся эта масса. Но мало-помалу все утолклось, улеглось, пришло в порядок, и когда пароход, выйдя на середину гавани и не стесняясь больше своей осторожностью, взял полный ход, - на палубе уже стало просторно.


II

Травина стояла на корме, глядя назад, на уходящий город, который белым амфитеатром подымался вверх по горам и венчался полукруглой беседкой из тонких колонн. Глазу было ясно заметно то место, где спокойный, глубокий синий цвет моря переходил в жидкую и грязную зелень гавани. Далеко у берега, как голый лес, возвышались трубы, мачты и реи судов. Море зыбилось. Внизу, под винтом, вода кипела белыми, как вспененное молоко, буграми, и далеко за пароходом среди ровной широкой синевы тянулась, чуть змеясь, узкая зеленая гладкая дорожка, изборожденная, как мрамор, пенными, белыми причудливыми струйками. Белые чайки, редко и тяжело маша крыльями, летели навстречу пароходу к земле.
Еще не качало, но Елена, которая не успела пообедать в городе и рассчитывала поесть на пароходе, вдруг почувствовала, что потеряла аппетит. Тогда она спустилась вниз, в глубину каютных отделений, и попросила у горничной дать ей койку. Оказалось, однако, что все места заняты. Краснея от стыда за себя и за другого человека, она вынула из портмоне рубль и неловко протянула его горничной. Та отказалась.
- Я бы, барышня, с моим удовольствием, только, ей-богу, ни одного местечка. Даже свое помещение уступила одной даме. Вот в Севастополе будет посвободнее.
Елена опять вышла на палубу. Сильный ветер, дувший навстречу пароходу, облеплял вокруг ее ног платье и заставлял ее нагибаться вперед и придерживать рукой край шляпы.
Старый, маленький, красноносый боцман прилаживал к правому борту кормы какой-то медный цилиндрический инструмент с циферблатом и стрелкой. В левой руке у него был бунт из белого плотного шнура, свернутого Старый, маленький, красноносый боцман прилаживал к правому борту кормы какой-то медный цилиндрический инструмент с циферблатом и стрелкой. В левой руке у него был бунт из белого плотного шнура, свернутого правильными спиралями и оканчивавшегося медной гирькой с лопастями по бокам.
Прикрепив прочно медный инструмент к борту, боцман пустил гирьку на отвес, быстро развертел ее правой рукой, так что она вместе с концом шнура образовала сплошной мреющий круг, и вдруг далеко метнул ее назад, туда, куда уходила зелено-белая дорожка из-под винта. И в том, как гирька со свистом описывала длинную дугу, в той скорости, с которой потом сбегали с левой руки боцмана свернутые круги, а главное - в деловой небрежности, с какой он это делал, Елена почувствовала особенное, специальное морское щегольство. У нее был необыкновенно зоркий глаз на эти мелочи.
Затем, когда гирька, скрывшись из глаз, бултыхнула далеко за пароходом. в воду, боцман вставил оставшийся у него в руке свободный конец с крючком в заднюю стенку инструмента.
- Что это такое? - спросила Травина.
- Лаг! - сердито ответил боцман. Но, обернувшись и увидев ее милое детское лицо, он добавил мягче:
- Это лаг, барышня. Стало быть, перо в воде вертится, потому как с крыльями, стало быть, и лаглинь вертится. А тут вот жубчатки и стрелка. Мы, стало быть, смотрим на стрелку и знаем, сколько узлов прошли. Потому как этот берег скроем, а тот откроем только утром. Это у нас называется лаг, барышня.
Елена была уже два года замужем, но ее очень часто называли барышней, что иногда льстило ей, а иногда причиняло досаду. Она и в самом деле была похожа на восемнадцатилетнюю девушку со своей тонкой, гибкой фигурой, маленькой грудью и узкими бедрами, в простом костюме из белой, чуть желтоватой шершавой кавказской материи, в простой английской соломенной шляпе с черной бархаткой.
Помощник капитана, коренастый, широкогрудый, толстоногий молодой брюнет в белом коротком кителе с золотыми пуговицами, проверял билеты. Елена за- метила его, еще входя на пароход. Он тогда стоял на палубе по одну сторону сходни, а по другую стоял юнга, ученик мореходных классов, тонкий, ловкий и стройный в своей матросской курточке мальчишка, подвижной, как молодая обезьянка. Они оба- провожали глазами всех подымавшихся женщин и делали за их спинами друг другу веселые гримасы, кивая головами, дергая бровями в их сторону и прищуривая один глаз. Елена еще издали заметила это. Она до дрожи отвращения ненавидела такие восточные красивые лица, как у этого помощника капитана, очевидно, грека, с толстыми, почти не закрывающимися, какими-то оголенными губами, с подбородком, синим от бритья и сильной растительности, с тоненькими усами колечком, с глазами черно-коричневыми, как пережженные кофейные зерна, и притом всегда томными, точно в любовном экстазе, и многозначительно бессмысленными. Но она также считала для себя унизительным проходить в таких случаях мимо незнакомых мужчин, опустив глаза, краснея и делая вид, что ничего не замечает. И потому, когда Елена переступила со сходни на палубу и ей загородили дорогу - с одной стороны этот самый моряк, а с другой толстая старая женщина с кульками в обеих руках, которая, задохнувшись от подъема, толклась и переваливалась на одном месте, она равнодушно поглядела на победоносного брюнета и сказала, как говорят нерасторопной прислуге:
- Потрудитесь посторониться.
И она с удовольствием увидела, как игривая молодцеватость мгновенно слиняла с его лица от ее уверен ого пренебрежительного тона и как он суетливо, без всякого ломанья, отскочил в сторону.
Теперь он подошел к Елене, которая стояла, прислонившись к борту, и, возвращая ей билет, нарочно - это она сразу поняла - прикоснулся горячей щекочущей кожей своих пальцев к ее ладони и задержал руку, может быть, только на четверть секунды долее, чем это было нужно. И, переведя глаза с ее обручального кольца на ее лицо и искательно улыбаясь, он спросил с вежливостью, которая должна была быть светской:
- Виноват-с. Вы, кажется, с супругом изволите ехать?
- Нет, я одна, - ответила Елена и отвернулась от него к борту, лицом в море.
Но в этот момент у нее слегка закружилась голова, потому что палуба под ее ногами вдруг показалась ей странно неустойчивой, а собственное тело необыкновенно легким. Она села на край скамейки.
Город едва белел вдали в золотисто-пыльном сиянии, и теперь уже нельзя было себе представить, что он стоит на горе. Налево плоско тянулся и пропадал в море низкий, чуть розоватый берег.



III
Помощник капитана несколько раз проходил мимо нее, сначала один, потом со своим товарищем, тоже моряком, в кителе с золотыми пуговицами. И хоть она не глядела на него, но каждый раз каким-то боковым чутьем видела, как он закручивал усы и подолгу оглядывал ее тающим бараньим взглядом черных глаз. Она даже услышала раз его слова, сказанные, наверное, в расчете, чтобы она услышала:
- Черт! Вот это женщина! Это я понимаю!
- Да-а, бабец! - сказал другой.
Она встала, чтобы переменить место и сесть напротив, но ноги плохо ее слушались, и ее понесло вдруг вбок, к запасному компасу, обмотанному парусиной. Она еле-еле успела удержаться за него. Тут только она заметила, что началась настоящая, ощутимая качка. Она с трудом добралась до скамейки на противоположном борту и упала на нее.
Стемнело. На самом верху мачты вспыхнул одинокий желтый электрический свет, и тотчас же на всем пароходе зажглись лампочки. Стеклянная будка над салоном первого класса и курительная комната тепло и уютно засияли огнями. На палубе сразу точно сделалось прохладнее. Сильный ветер дул с той стороны, где сидела Елена, мелкие соленые брызги изредка долетали до ее лица и прикасались к губам, но вставать ей не хотелось.
Мучительное, долгое, тянущее чувство какой-то отвратительной щекотки начиналось у нее в груди и в животе, и от него холодел лоб и во рту набиралась жидкая щиплющая слюна. Палуба медленно-медленно поднималась передним концом кверху, останавливалась на секунду в колеблющемся равновесии и вдруг, дрогнув, начинала опускаться вниз все быстрее и быстрее, и вот, точно шлепнувшись о воду, шла опять вверх. Казалось, она дышала - то распухая, то опадая, и в зависимости от этих движений Елена ощущала, как ее тело то становилось тяжелым и приплюскивалось к скамейке, то вслед затем приобретало необычайную, противную легкость и неустойчивость. И эта чередующаяся перемена была болезненнее всего, что Елене приходилось испытывать в жизни.
Город и берег давно уже скрылись из виду. Глаз свободно, не встречая препятствий, охватывал кругообразную черту, замыкавшую небо и море. Вдали бежали неровными грядами белые барашки, а внизу, около парохода, вода раскачивалась взад и вперед длинными скользящими ямами и, взмывая наверх, заворачивалась белыми пенными раковинами.
- Пардон, мадам, - услышала Елена над собою голос.
Она оглянулась и увидела все того же черномазого помощника капитана. Он глядел на нее сладкими, тающими, закатывающимися глазами и говорил:
- Извините, если я вам позволю дать совет. Не глядите вниз, это гораздо хуже, от этого происходит кружение головы. Лучше всего глядеть на какую-нибудь неподвижную точку. Например, на звезду. А лучше бы всего вам лечь.
- Благодарю вас, мне ничего не нужно, - сказала Елена, отвернувшись от него.
Но он не уходил и продолжал заискивающим, изнеженным голосом, в котором слышался привычный тон пароходного соблазнителя:
- Вы меня простите, пожалуйста, что я так подошел к вам, не имея чести... Но мне необыкновенно знакома ваша личность. Позвольте узнать, вы не ехали ли прошлым рейсом с нами до Одессы? Э-э-э... можно - Вы меня простите, пожалуйста, что я так подошел к вам, не имея чести... Но мне необыкновенно знакома ваша личность. Позвольте узнать, вы не ехали ли прошлым рейсом с нами - до Одессы? Э-э-э... можно присесть?
- Благодарю вас, - сказала она, подымаясь с места и не глядя на него. - Вы очень заботливы, но предупреждаю вас: если вы еще хоть один раз попробуете предложить мне ваши советы или услуги, я тотчас же по приезде в Севастополь телеграфирую Василию Эдуардовичу, чтобы вас немедленно убрали из Русского общества пароходства и торговли. Слышали?
Она назвала первое попавшееся на язык имя и отчество. Это был старый, уморительный прием, "трюк", которым когда-то спасся один из ее друзей от преследования сыщика. Теперь она употребила его почти бессознательно, и это подействовало ошеломляющим образом на первобытный ум грека. Он поспешно вскочил со скамейки, приподнял над головой белую фуражку, и даже при слабом свете, падавшем сквозь стекла над салоном, она увидела, как он быстро и густо покраснел.
- . Ради бога... Не истолкуйте превратно... Честное слово... Вы, может быть, подумали? Ей-богу...
Но в эту секунду палуба, начавшая скользить вниз, вдруг круто качнулась вбок, налево, и Елена, наверно, упала бы, если бы моряк вовремя ловко и деликатно не подхватил ее за талию. В этом объятии не было ничего умышленного, и она сказала ему несколько мягче:
- Благодарю вас, но только оставьте меня. Мне нехорошо.
Он приложил руку к козырьку, сказал по-морскому: "Есть!" - и поспешно ушел.
Елена забралась с ногами на скамейку, положила локти на буковые перила и, угнездив между ними голову, закрыла глаза. Моряк вдруг стал в ее глазах ничуть не опасным, а смешным и жалким трусом. Ей вспомнились какие-то глупые куплеты о пароходном капитане, которые пел ее брат, студент Аркадий - "сумасшедший студент", как его звали в семье. Там что-то говорилось о даме, плывшей на пароходе в Одессу, о внезапно поднявшейся буре и морской болезни.

Но кап-питан любезный был,
В каюту пригласил,
Он лечь в постель мне дал совет
И расстегнуть корсет...
Шик, блеск, иммер элеган...

Ей уже вспомнился мотив и серьезное длинное лицо Аркадия, произносившего говорком дурацкие слова. В другое время она рассмеялась бы воспоминанию, но теперь ей было все равно, все в мире для "ее было как-то скучно, неинтересно " вяло. Чтобы испытать себя, она нарочно подумала о Васютинском и его кружке, о муже, о приятной работе для него на ремингтоне, старалась представить давно жданную радость свидания с ним, которая казалась такой яркой и сладостной там, на берегу, - нет, все выходило каким-то серым, далеким, равнодушным, не трогающим сердца. Во всем ее теле и в сознании осталось только тягучее, раздражающее, расслабленное состояние полуобморока. Ее кожа с ног до головы обливалась липким холодным потом. Невозможно было сжать влажных, замиравших пальцев в кулак - так они обмякли и обессилели. Казалось, что вот-вот сейчас наступит полный обморок и забвение. Она ждала этого и боялась.
Но вдруг в глазах ее стало мутно и зелено, раздражающая щекотка подступила к горлу, сердце бессильно затрепыхалось где-то глубоко внизу, в животе. Елена едва успела вскочить и наклониться над бортом.


Продолжение следует

Другиня
Администратор
Сообщения: 1153
Зарегистрирован: 01 апр 2009, 18:28
Цель пребывания на форуме: Хочу помогать

Re: Рассказы, сказки, стихи, тексты песен

Сообщение Другиня » 07 фев 2010, 16:00

Продолжение рассказа "Морская болезнь"

IV

На минуту ей стало как будто легче.
- Вы бы лучше походили, сударыня, - сказал ей участливо тот самый старичок, которого Васютинский задел цветами по шляпе.
Он сидел на соседней скамье и видел, как Елене сделалось дурно.
- Вы походите по воздуху и старайтесь дышать как можно реже и глубже. Это помогает.
Но она только покачала отрицательно головой и опять, улегшись лицом на локоть, закрыла глаза.
Ей с трудом удалось заснуть. Проспала она, должно быть, часа два и проснулась от внезапного всплеска пенной воды, которая, взмыв из-за борта, окатила ей волосы и шею. Была глубокая ночь - темная, облачная, Ей с трудом удалось заснуть. Проспала она, должно быть, часа два и проснулась от внезапного всплеска пенной воды, которая, взмыв из-за борта, окатила ей волосы и шею. Была глубокая ночь - темная, облачная, безлунная и ветреная. Пароход валяло с носа на корму и с боку на бок. Шел мелкий косой дождь. На палубе было .пусто, только в проходах у стен рубок, куда не достигали брызги, лежали спящие люди.
За левым бортом в бесконечно далекой черноте ночи, точно на краю света, загорелась вдруг яркая, белая, светящаяся точка маяка; продержавшись с секунду, она мгновенно гасла, а через несколько секунд опять вспыхивала, и опять гасла, и опять вспыхивала через точные промежутки. Смутное нежное чувство прикоснулось вдруг к душе Елены.
"Вот, - подумала юна, - где-то в одиночестве, на пустынном мысе, среди ночи и бури, сидит человек и следит внимательно за этими вспышками огня, и, может быть, вот сейчас, когда я думаю о нем, может "Вот, - подумала юна, - где-то в одиночестве, на пустынном мысе, среди ночи и бури, сидит человек и следит внимательно за этими вспышками огня, и, может быть, вот сейчас, когда я думаю о нем, может быть, и он мечтает о сердце, которое в это мгновение за много верст на невидимом пароходе думает о нем с благодарностью".
И ей припомнилось, как прошлой зимой ее и ее мужа вез со станции Тумы самонадеянный рязанский мальчишка. Была ночь и вьюга. Не прошло и получаса, как мальчишка потерял дорогу, и они втроем кружили по какому-то дикому сугробному полю, перерезанному канавами, возвращаясь на свои следы, только что прорытые в целине. Кругом, куда бы ни глядел глаз, была одна и та же тусклая, мертвая, белесая муть, в которой сливались однотонно снег и небо. Когда лошадь попадала в канавы, всем троим приходилось вылезать из саней и идти по пояс в снегу. Ноги у Елены окоченели и уже начали терять чувствительность.
Тихое беззлобное отчаяние овладело ею. Муж молчал, боясь заразить ее своей тревогой. Мальчишка на козлах уже больше не дергал веревочными вожжами и не чмокал на лошадь. Она шла покорным шагом, низко опустив голову.
И вдруг мальчишка закричал радостно:
- Вёшка!
Елена сначала ничего не поняла, так как была впервые в такой глубокой деревенской глуши. Но когда она увидела большую сосновую ветку, торчавшую из снега, и другую ветку, смутно темневшую вдали сквозь ночную серую муть, и когда она узнала, что таким порядком мужики обозначают дорогу на случай метели, - она почувствовала теплое, благодарное умиление. Кто-то, кого она, вероятно, ни разу в жизни не увидит и не услышит, шел днем вдоль этой-дороги и. заботливо втыкал налево и направо эти первобытные маяки. Пусть он даже вовсе не думал тогда о заблудившихся путниках, как, может быть, не думает теперь сторож маяка о признательности женщины, сидящей на борту парохода и глядящей на вспышки далекого белого огня, - но как радостно сблизить в мыслях две души, из которых одна оставила за собою бережный, нежный и бескорыстный след, а другая принимает этот дар с бесконечной любовью и преклонением.
И она с восторгом подумала о великих словах, о глубоких мыслях, о бессмертных книгах, оставленных потомству: "Разве это не те же вешки на загадочном пути человечества?"
Знакомый старый красноносый боцман в клеенчатом желтом пальто, с надвинутым на голову капюшоном, с маленьким фонариком в руке, торопливо пробежал по палубе к лагу и нагнулся над ним, осветив го циферблат. На обратном пути он узнал Елену и остановился около нее.
- Не спите, барышня? Закачало? Здесь всегда так. Тарханкут. Самое поганое место.
- Почему?
- Н-ну! Тут сколько авариев было. С одной стороны мыс, а с другой вода кружится, как в котле. Остается только узенькое место. Вот тут и угадайте. Вот как раз, где мы сейчас идем, тут "Владимир" пошел ко дну, когда его "Колумбия" саданула в бок. Так и покатился вниз. И не нашли... Здесь ямища сажен в четыреста...
Наверху на капитанском мостике засвистали. Боцман рванулся было туда, но остановился и добавил торопливо:
- Эх, вижу я, барышня, мутит вас. Нехорошо это. А вы, знаете, лимончик пососите. А то раскиснете. Да.
Елена встала и пошла по палубе, стараясь все время держаться руками за борта и за ручки дверей. Так она дошла до палубы третьего класса. Тут всюду в проходах, на брезенте, покрывавшем люк, на ящиках и тюках, почти навалившись друг на друга, лежали, спутавшись в кучу, мужчины, женщины и дети.
Иногда на них падал свет лампочек, и их лица от нездорового сна и от мучений после морской болезни казались синевато-мертвенно-бледными.
Она пошла дальше. Ближе к носу парохода на свободном пространстве, разделенном пополам коновязью, стояли маленькие, хорошенькие лошадки с выхоленною шерстью и с подстриженными хвостами и гривами. Их везли в Севастополь в цирк. И жалко и трогательно, было видеть, как бедные умные животные стойко подавали тело то на передние, то на задние ноги, сопротивляясь качке, как они прищуривали уши и косили недоумевающими глазами назад, на бушующее море.
Затем она сошла вниз по крутой железной лестнице во второй класс. Там заняты были все места; даже в обеденной зале на диванах, шедших вдоль по стенам, лежали одетыми бледные, стонущие люди.
Морская болезнь всех уравняла и заставила забыть все приличия. И часто нога еврейского комиссионера со сползающим башмаком и грязным бельем, выглядывавшим из-под панталон, почти касалась головы красивой, нарядной женщины.
Но в спертом воздухе закрытого со всех сторон помещения так отвратительно пахло людьми, человеческим сонным дыханием, запахом извергнутой пищи, что Елена тотчас же быстро поднялась наверх, едва удерживая Но в спертом воздухе закрытого со всех сторон помещения так отвратительно пахло людьми, человеческим сонным дыханием, запахом извергнутой пищи, что Елена тотчас же быстро поднялась наверх, едва удерживая приступ тошноты.
Теперь качка стала еще сильнее. Каждый раз, когда нос корабля, взобравшись на волну и на мгновение задержавшись на ней, вдруг решительно, с возрастающей скоростью врывался в воду, Елена слышала, как его борта с уханьем погружались в море и как шипели вокруг него точно рассерженные волны.
И опять зеленая противная муть поплыла перед ее глазами. Лбу стало холодно, и тошно-томительное ощущение обморока овладело ее телом и всем ее существом. Она нагнулась над бортом, думая, как давеча, получить облегчение, но она видела только темное, тяжелое пространство внизу и на нем белые волны, то возникающие, то тающие.
Состояние ее было настолько мучительно, что она невольно подумала о том, что если бы была возможность как-нибудь вдруг, сейчас же умереть, не сходя с места, лишь бы окончилось это ощущение медленного и отвратительного умирания, то она согласилась бы с равнодушною усталостью. Но не было возможности самой прекратить это насильственно, потому что не было ни воли, ни желания.

V

К ней подходил все тот же помощник капитана. Теперь он с почтительным видом остановился довольно далеко от нее, расставя ноги для устойчивости, балансируя движениями тела при качке.
- Ради бога, не рассердитесь, не растолкуйте превратно моих слов, - сказал он вежливо, но просто. - Мне так было тяжело и прискорбно, что вы придали недавно какой-то нехороший смысл... Впрочем, может быть, я сам в этом виноват, я не спорю, но я, право, не могу видеть, как вы мучитесь. Ради бога, не отказывайтесь от моей услуги. Я до утра стою на вахте. Моя каюта остается совершенно свободной. Не побрезгуйте, прошу вас. Там чистое белье... все, что угодно. Я пришлю горничную... Позвольте мне помочь вам.
Она ничего не ответила, но мысль о возможности протянуться свободно на удобной, покойной кровати и полежать одной, неподвижно, хоть полчаса, показалась ей необыкновенно приятной, почти радостной. Теперь она уже не находила никаких возражений против фатовской наружности капитана и против его предложения.
- Прошу вас, дайте мне руку, я проведу вас, - говорил помощник капитана с мягкой ласковостью. - Я пришлю вам горничную, у вас будет ключ, вы можете раздеться, если вам угодно.
У этого грека был приятный голос, звучавший необыкновенно искренно и почтительно, именно в таком тоне, не возбуждающем никаких сомнений, как умеют лгать женщинам опытные женолюбцы и сладострастники, имевшие в своей жизни множество легких, веселых минутных связей. К тому же воля Елены совершенно угасла, растаяла от ужасных приступов морской болезни.
- Ах, если бы вы знали, как мне тяжело! - с трудом выговорила она, почти не двигая холодными, помертвевшими губами.
- Идемте, идемте, - сказал он ласково и как-то трогательно, по-братски, помог ей подняться со скамейки, поддерживая ее.
Она не сопротивлялась.
Каюта помощника капитана была очень мала, в ней с трудом помещались кровать и маленький письменный стол, между который едва можно было втиснуть раскладную ковровую табуретку. Но все было щегольски чисто, ново и даже кокетливо. Плюшевое тигровое одеяло на кровати было наполовину открыто, свежее белье, без единой складочки, прельщало глаз сладостной белизной.
Электрическая лампочка в хрустальном колпачке мягко светила из-под зеленого абажура. Около зеркала на складном умывальнике красного дерева стоял флакончик с ландышами и нарциссами.
-- И вот пожалуйста... Ради бога, - говорил помощник капитана, избегая глядеть на Елену. - Будьте как дома, здесь вы все найдете нужное для туалета. Мой дом - ваш дом. Это наша морская обязанность - оказывать услуги прекрасному полу.
Он рассмеялся с таким видом, который должен был показать, что последние слова - не более, как милая, дружеская шутка, сказанная небрежно и даже грубовато-простым и сердечным малым.
- Итак, не бойтесь, пожалуйста, - сказал он и вышел.
Только раз, на одно мгновение, поворачиваясь в дверях, он взглянул на Елену, и даже не в ее глаза, а куда-то повыше, туда, где у нее начинались пышною волной тонкие золотистые волосы.
Какая-то инстинктивная боязнь, какой-то остаток благоразумной осторожности вдруг встревожил Елену, но в этот момент пол каюты особенно сильно поднялся и точно покатился вбок, и тотчас же прежняя зеленая муть понеслась перед глазами женщины и тяжело заныло в груди предобморочное чувство. Забыв о своем мгновенном предчувствии, она села на кровать и схватилась рукой за ее спинку.
Когда ее немного отпустило, она покрыла кровать одеялом, расстегнула кнопки кофточки, крючки лифа и непослушные крючки низкого мягкого корсета, который сдавливал ее живот. Затем она с наслаждением легла на спину, опустив голову глубоко в подушки и спокойно протянув усталые ноги.
Ей сразу стало до счастья легко.
"Отдохну совсем и потом разденусь", - подумала она с удовольствием.
Она закрыла глаза. Сквозь опущенные веки свет лампочки приятным розовым светом ласкал глаза. Теперь покачивания парохода уже не были так мучительны
Она чувствовала, что пройдет еще немного минут, и качка успокоит ее и смежит ей глаза легким, освежающим сном. Нужно было только лишь не шевелиться. Но в дверь постучали. Она вспомнила, что не успела запереть дверь, и смутилась. Но это могла быть горничная. Приподнявшись на кровати, она крикнула:
- Войдите!
Вошел помощник капитана, и вдруг ясное ощущение надвигающегося ужаса потрясло Елену. Голова у моряка была наклонена вниз, он не глядел на Елену, но у него двигались ноздри, и она даже услышала, как он коротко и глубоко дышал.
- Прошу извинения, я здесь забыл журнал, - сказал он глухо.
Он пошарил на столе, стоя спиной к Елене и нагнувшись. У нее мелькнула мысль - встать и тотчас же уйти из каюты, но он, точно угадывая и предупреждая ее мысль, вдруг гибким, чисто звериным движением, в один прыжок подскочил к двери и запер ее двумя оборотами ключа.
- Что вы делаете! - крикнула Елена и беспомощно, по-детски, всплеснула руками.
Он мягким, но необыкновенно сильным движением усадил ее на кровать и уселся с нею рядом. Дрожащими руками он взялся за ее кофточку спереди и стал ее раскрывать. Руки его были горячи, и точно какая-то нервная, страстно возбужденная сила истекала из них. Он дышал тяжело и даже с хрипом, и на его покрасневшем лице вздулись вверх от переносицы две расходящиеся ижицей жилы.
- Дорогая моя... - говорил он отрывисто, и в голосе его слышалась мучительная, слепая, томная страсть. - Дорогая... Я хочу вам помочь... вместо горничной... Нет! Нет!.. Не подумайте чего-нибудь дурного... Какая у вас грудь... Какое тело...
Он положил ей на обнаженную грудь горячую, воспаленную голову и лепетал, как в забытьи:
- Надо совсем расстегнуться, тогда будет лучше. Ради бога, не думайте, что я чего-нибудь... Одна минута... Только одна минута... Ведь никто не узнает... Вы испытаете блаженство... Вам будет приятно... Никто никогда не узнает... Это предрассудки.
Она отталкивала его, упиралась руками ему в грудь, в голову и говорила с отвращением:
- Пустите меня, гадина... Животное... Подлец... Ко мне никто не смел прикасаться так.
В ужасе и гневе она начала кричать без слов, пронзительно, но он своими толстыми, открытыми и мокрыми губами зажал ей рот. Она барахталась, кусала его губы, и когда ей удавалось на секунду отстранить свое лицо, кричала и плевалась. И вдруг опять томительное, противное, предсмертное ощущение обморока обессилило ее. Руки и ноги сделались вялыми, как и все ее тело.
- Господи, что вы со мною сделали! - сказала она тихо. - Вы сделали хуже, чем убийство. Боже мой! Боже мой!
В эту минуту постучали в дверь. Моряк, все еще сопя, отпер, и в каюту вошел тот веселый, похожий на ловкую обезьянку, юнга, которого видела Елена днем около сходни.
- Боже мой! Боже мой! Боже мой! - сказала женщина, закрыв лицо руками.

VI

Наступило утро. В то время, когда разгружали людей и тюки в Евпатории, Елена проснулась на верхней палубе от легкой сырости утреннего тумана. Море было спокойно и ласково. Сквозь туман розовело солнце. Наступило утро. В то время, когда разгружали людей и тюки в Евпатории, Елена проснулась на верхней палубе от легкой сырости утреннего тумана. Море было спокойно и ласково. Сквозь туман розовело солнце. Дальняя плоская черта берега чуть желтела впереди.
Только теперь, когда постепенно вернулось к ней застланное сном сознание, она глубоко охватила умом весь ужас и позор прошедшей ночи. Она вспомнила помощника капитана, потом юнгу, потом опять помощника капитана. Вспомнила, как грубо, с нескрываемым отвращением низменного, пресытившегося человека выпроваживал ее этот красавец грек из своей каюты. И это воспоминание было тяжелей всего.
На три часа пароход задержался в Севастополе, пока длинные послушные хоботы лебедок выгружали и нагружали тюки, бочки, связки железных брусьев, какие-то мраморные доски и мешки. Туман рассеялся. Прелестная круглая бухта, окаймленная желтыми берегами, лежала неподвижно. Проворные белые и черные катеры легко бороздили ее поверхность. Быстро проносились белые лодки военного флота с Андреевским косым крестом на корме. Матросы с обнаженными шеями все, как один, далеко откидывались назад, выбрасывая весла из воды.
Елена сошла на берег и, сама не зная для чего, объехала город на электрическом трамвае. Весь гористый, каменный белый город казался пустым, вымирающим, и можно было подумать, что никто в нем не живет, кроме морских офицеров, матросов и солдат, - точно он был завоеван.
Она посидела немного в городском саду, равнодушно глядя на его газоны, пальмы и подрезанные кусты, равнодушно слушая музыку, игравшую в ротонде. Потом она вернулась на пароход.
В час дня пароход отвалил. Только тогда, после общего завтрака, Елена потихоньку, точно крадучись, спустилась в салон. Какое-то унизительное чувство, против ее воли, заставляло ее избегать общества и быть в одиночестве. И для того чтобы выйти на палубу после завтрака, ей пришлось сделать над собой громадное усилие. До самой Ялты она просидела у борта, облокотившись лицом на его перила.
Низкий желтый песчаный берег постепенно начал возвышаться, и на нем запестрели редкие темные кусты зелени. Кто-то из пассажиров сидел рядом с Еленой и по книжке путеводителя рассказывал, нарочно громко, чтобы его слышали кругом, о тех местах, которые шли навстречу пароходу, и она без всякого участия, подавленная кошмарным ужасом вчерашнего, чувствуя себя с ног до головы точно вывалянной в вонючей грязи, со скукою глядела, как развертывались перед нею прекрасные места Крымского полуострова. Проплыл мыс Фиолент, красный, крутой, с заострившимися глыбами, готовыми вот-вот сорваться море. Когда-то там стоял храм кровожадной богини -- ей приносились человеческие жертвы, и тела пленников сбрасывали вниз с обрыва. Прошла Балаклава с едва заметными силуэтами разрушенной генуэзской башни на горе, мохнатый мыс Айя, кудрявый Ласпи, Форос византийской церковью, стоящей высоко, точно на подносе, с Байдарскими воротами, венчающими гору.
А там потянулись среди густой зелени садов и парков между зигзагами белой дороги-белые дачи, богатые виллы, горные татарские деревушки с плоскими крышами. Море нежно стлалось вокруг парохода; в воде играли дельфины.
Крепко, свежо и радостно пахло морским воздухом. Но ничто не радовало глаз Елены. У нее было такое чувство, точно не люди, а какое-то высшее, всемогущее, злобное и насмешливое существо вдруг нелепо взяло и опоганило ее тело, осквернило ее мысли, ломало ее гордость и навеки лишило ее спокойной, доверчивой радости жизни. Она сама не знала, что ей делать, и думала об этом так же вяло и безразлично, как глядела она на берег, на небо, на море.
Теперь публика вся толпилась на левом борту. Однажды мельком Елена увидала помощника капитана в толпе. Он быстро скользнул от нее глазами прочь, трусливо повернулся и скрылся за рубкой. Но не только в его быстром взгляде, а даже в том, как под белым кителем он судорожно передернул спиною, она прочла глубокое брезгливое отвращение к ней. И она тотчас же почувствовала себя на веки вечные, до самого конца жизни, связанной с ним и совершенно равной ему.
Прошли Алупку с ее широким зеленоватым, мавританского стиля, дворцом и с роскошным парком, весь зеленый, кудрявый Мисхор, белый, точно выточенный из сахара, Дюльбер и "Ласточкино гнездо" - красный безобразный дом с башней, прилепившейся на самом краю отвесной скалы, падающей в море.
Подходили к Ялте. Теперь вся палуба была занята поклажею. Нельзя было повернуться. В том стадном стремлении, которое всегда охватывает людей на пароходах, на железных дорогах и на вокзалах перед осадкой и высадкой, пассажиры стали торопливы и недоброжелательны друг к другу. Елену часто толкали, наступали ей на ноги и на платье. Она не оборачивалась. Теперь ей начинало становиться страшно перед мужем. Она не могла себе представить, как произойдет их встреча, что она будет говорить ему? Хватит ли решимости у нее сказать ему все? Что он сделает? Простит? Рассердится? Пожалеет или оттолкнет ее, как привычную обманщицу и распутницу?
Каждый раз, представляя себе тот момент, когда она решится, наконец, развернуть перед ним свою бедную, оплеванную душу, она бледнела и, закрывая глаза, глубоко набирала в грудь воздуху.
Густой парк Ореанды, благородные развалины Мраморного дворца, красный дворец Ливадии, правильные ряды виноградника на горах, и вот, наконец., включенный в подкову гор, веселый, пестрый, амфитеатр Ялты, золотые купола собора, тонкие, стройные, темные кипарисы, похожие на черные узкие веретена, каменная набережная и на ней, точно игрушечные, люди, лошади и экипажи.
Медленно и осторожно повернувшись на одном месте, пароход боком причалил к пристани. Тотчас же масса людей, в грубой овечьей подражательности, ринулась с парохода по сходне на берег, давя, толкая и тиская друг друга. Глубокое отвращение почувствовала Елена, ко всем этим красным мужским затылкам, к растерянным, злым, пудренным впопыхах женским лицам, потным рукам, изогнутым угрожающе- локтям. Казалось ей, что в каждом из этих озверевших без нужды людях сидело то же самое животное, которое вчера раздавило ее.
Только тогда, когда пассажиры отхлынули и палуба стала свободна, она подошла к борту и тотчас же увидела мужа. И вдруг все в нем: синяя шелковая косоворотка, подтянутая широким кушаком, и панталоны навыпуск, белая широкополая войлочная шляпа, которую тогда носили поголовно все социал-демократы, его маленький рост, круглый животик, золотые очки, прищуренные глаза, напряженная от солнечных лучей гримаса вокруг рта, - все в нем вдруг показалось ей бесконечно знакомым и в то же время почему-то враждебным и неприятным. У нее мелькнуло сожаление, зачем она не телеграфировала из Севастополя, что уезжает навсегда: так просто написать бы, без всякого объяснения причин.
Но он уже увидел ее издали и размахивал шляпой и высоко поднятой палкой.


VII

Поздно ночью она встала со своей постели, которая отделялась от его постели ночным столиком и, не зажигая света, села у него в ногах и слегка прикоснулась к нему. Он тотчас же приподнялся и прошептал с испугом:
- Что с тобой, Елочка? Что ты?
Он был смущен и тяжело обеспокоен ее сегодняшним напряженным молчанием, и, хотя она ссылалась на головную боль от морской болезни, он чувствовал за ее словами какое-то горе или тайну. Днем он не приставал к ней с расспросами, думая, что время само покажет и объяснит. Но и теперь, когда он не перешел еще от сна к пошлой мудрости жизни, он безошибочно, где-то в самых темных глубинах души, почувствовал, что сейчас произойдет нечто грубое, страшное, не повторяющееся никогда вторично в жизни.
Оба окна были открыты настежь. Сладостно, до щекотки, пахло невидимыми глициниями. В городском саду играл струнный оркестр, и звуки его казались прекрасными и печальными.
- Сергей, выслушай меня, - сказала Елена. - Нет, нет, не зажигай свечу, - прибавила она торопливо, услышав, что он затарахтел коробкою со спичками.- Так будет лучше... без огня... То, что я тебе скажу, будет необычайно и невыносимо тяжело для тебя, но я не могу иначе, и я должна испытать тебя... Прости меня!
Она едва видела его в темноте по белой рубашке. Он ощупью отыскал стакан и графин, и она слышала, как дрожало стекло о стекло. Она слышала, как большими, громкими глотками пил он воду.
- Говори, Елочка, - сказал он шепотом.
- Послушай! Скажи мне, что бы ты сделал или сказал; если бы я пришла к тебе и сказала: "Милый Сергей, вот я, твоя жена, которая никого не* любила, кроме тебя, никого не полюбит, кроме тебя, и я сегодня изменила тебе. Пойми меня, изменила совсем, до того последнего предела, который только возможен между мужчиною и женщиною". Нет, не торопись отвечать мне. Изменила не тайком, не скрываючись, а нехотя, во власти обстоятельств... Ну, предположи... каприз истерической натуры, необыкновенную, неудержимую похоть, ну, наконец, насилие со стороны пьяного человека... какого-нибудь пехотного офицера... Милый Сергей, не делай никаких отговорок и отклонений, не останавливай меня, а отвечай мне прямо. И помни, что, сделав это, я ни на одну секунду не переставала любить тебя больше всего, что мне дорого.
Он помолчал, повозился немного на постели, отыскал ее руку, хотел пожать ее, но она отняла руку.
- Елочка, ты испугала меня, я не знаю, что тебе сказать, я положительно не знаю. Ведь если ты полюбила бы другого, ведь ты сказала бы мне, ведь ты не стала бы меня обманывать, ты пришла бы ко мне и сказала: "Сергеи! Мы оба свободные и честные люди, я перестала любить тебя, я люблю другого, прости меня - и расстанемся". И я поцеловал бы твою руку на прощанье и сказал бы: "Благодарю тебя за все, что ты мне дала, благословляю твое имя, позволь мне только сохранить твою дружбу".
- Нет! Нет... не то... совсем не то... Не полюбила, а просто грубо изменила тебе. Изменила потому, что не могла не изменить, потому что не была виновата.
- Но он тебе нравился? Ты испытала сладость любви?
- Ах, нет, нет! Сергей, все время отвращение, глубокое, невероятное отвращение. Ну, вот скажи, например, если бы меня изнасиловали?
Он осторожно привлек ее к себе, - она теперь не сопротивлялась. Он говорил:
- Милая Елочка, зачем об этом думать? Это все равно, если бы ты спросила меня, разлюблю ли я тебя, если вдруг оспа обезобразит твое лицо или железнодорожный поезд отрежет тебе ногу. Так и это. Если тебя изнасиловал какой-нибудь негодяй, - господи, что не возможно в нашей современной жизни! - я взял бы тебя, положил твою голову себе на грудь, вот как я делаю сейчас, и сказал бы: "Милое мое, обиженное, бедное дитя, вот я жалею тебя как муж, как брат, как единственный друг и смываю с твоего сердца позор моим поцелуем".
Долго они молчали, потом Сергей заговорил:
- Расскажи мне все! И она начала так:
- Предположи себе... Но помни, Сергей, что это только предположение... Если бы ночью на пароходе меня схватил неудержимый приступ морской болезни...
И она подробно, не выпуская ни одной мелочи, рассказала ему все, что было с ней прошлою ночью. Рассказала даже о том потрясающем и теперь бесконечно мучительном для нее ощущении, которое овладело ею в присутствии молодого юнги. Но она все время вставляла в свою речь слова: "Слышишь, это только предположение! Ты не думай, что это было, это только предположение. Я выдумываю самое худшее, на что способно мое воображение".
И когда она замолчала, он сказал тихо и почти торжественно:
- Так это было? Было? Но ни судить тебя, ни прощать тебя я не имею права. Ты виновата в этом столько же, сколько в дурном, нелепом сне, который приснился тебе. Дай мне твою руку!
И, поцеловав ее руку, он спросил ее еле слышно:
- Так это было, Елочка?
- Да, мой милый. Я так несчастна, так глубоко несчастна. Благодарю тебя за то, что ты утешил меня, не разбил моего сердца. За эту одну минуту я не знаю, чем я отблагодарю тебя в жизни!
И вот, с горькими и радостными слезами, она прижалась к его груди, рыдая и сотрясаясь голыми плечами науками и смачивая его рубашку. Он бережно, медленно, ласково гладил по ее волосам рукою.
- Ложись, милая, поспи, отдохни. Завтра ты проснешься бодрая, и все будет казаться, как давнишний сон.
Она легла. Прошло четверть часа. Расслабляюще, томно пахла глициния, сказочно-прекрасно звучал оркестр вдали, но муж и жена не могли заснуть и лежали, боясь потревожить друг друга, с закрытыми глазами, стараясь не ворочаться, не вздыхать, не кашлять, и каждый понимал, что другой не спит.
Но вдруг он вскочил на кровати и произнес с испугом:
- Елочка! А ребенок? А вдруг ребенок?
Она помедлила и спросила беззвучно:
- Ты бы его возненавидел?
- Я его не возненавижу. Дети все прекрасны, я тебе сто раз говорил об этом и верю - не только словами, но всей душой, - что нет разницы в любви к своему или к чужому ребенку. Я всегда говорил, что исключительное материнское чувство - почти преступно, что женщина, которая, желая спасти своего ребенка от простой лихорадки, готова была бы с радостью на уничтожение сотни чужих, незнакомых ей детей, - что такая женщина ужасна, хотя она может быть прекрасной или, как говорят, "святой" матерью. Ребенок, который получился бы от тебя в таком случае, был бы моим ребенком, но, Елочка... Этот человек, вероятно, пережил в своей жизни тысячи подобных приключений. Он несомненно знаком со всеми постыдными болезнями... Почем знать... Может быть, он держит в своей крови наследственный алкоголизм.... сифилис... В этом и есть весь ужас, Елочка.
Она ответила усталым голосом:
- Хорошо, я сделаю все, что ты захочешь.
И опять наступило молчание и длилось страшно долго.
Он заговорил робко:
- Я не хочу лгать, я должен признаться тебе, что только одно обстоятельство мучит меня, что ты узнала радость, физическую радость любви не от меня, а от какого-то проходимца. Ах! Зачем это случилось? Если бы я взял тебя уже не девушкой, мне было бы это все равно, но это, это... милая, - голос его стал умоляющим и задрожал, - но ведь, может быть, этого не было? Ты хотела испытать меня?
Она нервно и вслух рассмеялась.
- Да неужели серьезно ты думаешь, что я могла тебе изменить? Конечно, я только испытывала тебя. Ну и довольно. Ты выдержал экзамен, теперь можешь спать спокойно и не мешай мне спать.
- Так это правда? Правда? Милая моя, обожаемая, прелестная Елочка. О, как я рад! Ха-ха, я-то, дурак, почти поверил тебе. Ничего не было, Елочка?
- Ничего, - ответила она довольно сухо.
Он повозился немного и заснул.
Но утром его разбудил какой-то шорох. К комнате было светло. Елена, бледная после бессонной ночи, похудевшая, с темными кругами вокруг глаз, с сухими, потрескавшимися губами, уже почти одетая, торопливо доканчивала свой туалет.
- Ты куда собралась, дорогая? - спросил он тревожно.
- Я сейчас вернусь, - ответила она, - у меня разболелась голова. Я пройдусь, а спать лягу после завтрака.
Он вспомнил вчерашнее и, протягивая к ней руки, сказал:
- Как ты меня испугала, моя милая, недобрая женушка. Если бы ты знала, что ты сделала с моим сердцем. Ведь такой ужас на всю жизнь остался бы между нами. Ни ты, ни я никогда не могли бы забыть его. Ведь это правда? Все это: помощник капитана, юнга, морская болезнь, все это - твои выдумки, не правда ли?
Она ответила спокойно, сама удивляясь тому, как она, гордая своей всегдашней правдивостью, могла лгать так естественно и легко.
- Конечно, выдумки. Просто одна дама рассказывала в каюте такой случай, который действительно был однажды на пароходе. Ее рассказ взволновал меня, и я так живо вообразила себя в положении этой женщины, и меня охватил такой ужас при мысли, что ты возненавидел бы меня, если бы я была на ее месте, то я совсем растерялась... Но, слава богу, теперь все прошло.
- Конечно, прошло, - подтвердил он, обрадованный и совершенно успокоенный. - Господи! Да, наконец, если бы это случилось, неужели ты стала бы хуже или ниже в моих глазах? Какие пустяки!
Она ушла. Он опять заснул и спал до десяти часов. В одиннадцать часов он уже начал беспокоиться ее отсутствием, а в полдень мальчишка из какой-то гостиницы, в шапке, обшитой галунами, со множеством золотых пуговиц на куртке, принес ему короткое письмо от Елены:

"С девятичасовым пароходом я уехала опять в Одессу. Не хочу скрывать от тебя того, что я еду к Васютинскому, и ты, конечно, поймешь, что я буду делать во всю мою остальную жизнь. Ты - единственный человек, которого я любила, и последний, потому что мужская любовь больше не существует для меня. Ты самый целомудренный и честный из всех людей, каких я только встречала. Но ты тоже оказался, как и все, маленьким, подозрительным собственником в любви, недоверчивым и унизительно-ревнивым. Несомненно, что мы с тобою рано или поздно встретимся в том деле, которое одно будет для меня смыслом жизни. Прошу тебя во имя нашей прежней любви: никаких расспросов, объяснений, упреков или попыток к сближению. Ты сам знаешь, что я не переменяю своих решений.
Конечно, весь рассказ о пароходе сплошная выдумка.

Елена."

<1908>

Другиня
Администратор
Сообщения: 1153
Зарегистрирован: 01 апр 2009, 18:28
Цель пребывания на форуме: Хочу помогать

Re: Рассказы, сказки, стихи, тексты песен

Сообщение Другиня » 07 мар 2010, 17:22

Федор Иванович Тютчев


Наш век

Не плоть, а дух растлился в наши дни,
И человек отчаянно тоскует...
Он к свету рвется из ночной тени
И, свет обретши, ропщет и бунтует.

Безверием палим и иссушен,
Невыносимое он днесь выносит...
И сознает свою погибель он,
И жаждет веры... но о ней не просит...

Не скажет ввек, с молитвой и слезой,
Как ни скорбит перед замкнутой дверью:
"Впусти меня! - я верю, Боже мой!
Приди на помощь моему неверью!.."

1851


Над этой темною толпой

Над этой темною толпой
Непробужденного народа
Взойдешь ли ты когда, Свобода,
Блеснет ли луч твой золотой?..

Блеснет твой луч и оживит
И сон разгонит и туманы...
Но старые, гнилые раны,
Рубцы насилий и обид,

Растленье душ и пустота,
Что гложет ум и в сердце ноет,-
Кто их излечит, кто прикроет?..
Ты, риза чистая Христа...

1857


При посылке Нового Завета

Не легкий жребий, не отрадный,
Был вынут для тебя судьбой,
И рано с жизнью беспощадной
Вступила ты в неравный бой.

Ты билась с мужеством немногих,
И в этом роковом бою
Из испытаний самых строгих
Всю душу вынесла свою.

Нет, жизнь тебя не победила,
И ты в отчаянной борьбе
Ни разу, друг, не изменила
Ни правде сердца, ни себе.

Но скудны все земные силы:
Рассвирепеет жизни зло -
И нам, как на краю могилы,
Вдруг станет страшно тяжело.

Вот в эти-то часы с любовью
О книге сей ты вспомяни -
И всей душой, как к изголовью,
К ней припади и отдохни.

1861

Другиня
Администратор
Сообщения: 1153
Зарегистрирован: 01 апр 2009, 18:28
Цель пребывания на форуме: Хочу помогать

Re: Рассказы, сказки, стихи, тексты песен

Сообщение Другиня » 11 мар 2010, 00:17

Иван Алексеевич Бунин


НОЧЛЕГ

Это случилось в одной глухой гористой местности на юге Испании.

Была июньская ночь, было полнолуние, небольшая луна стояла в зените, но свет ее, слегка розоватый, как это бывает в жаркие ночи после кратких дневных ливней, столь обычных в пору цветения лилий, все же так ярко озарял перевалы невысоких гор, покрытых низкорослым южным лесом, что глаз ясно различал их до самых горизонтов.

Узкая долина шла между этими перевалами на север. И в тени от их возвышенностей с одной стороны, в мертвой тишине этой пустынной ночи, однообразно шумел горный поток и таинственно плыли и плыли, мерно погасая и мерно вспыхивая то аметистом, то топазом, летучие светляки, лючиоли. Противоположные возвышенности отступали от долины, и по низменности под ними пролегала древняя каменистая дорога. Столь же древним казался на ней, на этой низменности, и тот каменный городок, куда в этот уже довольно поздний час шагом въехал на гнедом жеребце, припадавшем на переднюю правую ногу, высокий марокканец в широком бурнусе из белой шерсти и в марокканской феске.

Городок казался вымершим, заброшенным. Да он и был таким. Марокканец проехал сперва по тенистой улице, между каменными остовами домов, зиявших черными пустотами на месте окон, с одичавшими садами за ними. Но затем выехал на светлую площадь, на которой был длинный водоем с навесом, церковь с голубой статуей Мадонны над порталом, несколько домов, еще обитаемых, а впереди, уже на выезде, постоялый двор. Там, в нижнем этаже, маленькие окна были освещены, и марокканец, уже дремавший, очнулся и натянул поводья, что заставило хромавшую лошадь бодрей застучать по ухабистым камням площади.

На этот стук вышла на порог постоялого двора маленькая, тощая старуха, которую можно было принять за нищую, выскочила круглоликая девочка лет пятнадцати, с челкой на лбу, в эспадрильях на босу ногу, в легоньком платьице цвета блеклой глицинии, поднялась лежавшая у порога огромная черная собака с гладкой шерстью и короткими, торчком стоящими ушами. Марокканец спешился возле порога, и собака тотчас вся подалась вперед, сверкнув глазами и словно с омерзением оскалив белые страшные зубы. Марокканец взмахнул плетью, но девочка его предупредила:

— Негра! — звонко крикнула она в испуге, — что с тобой?

И собака, опустив голову, медленно отошла и легла, мордой к стене дома.

Марокканец сказал на дурном испанском языке приветствие и стал спрашивать, есть ли в городе кузнец, — завтра нужно осмотреть копыто лошади, — где можно поставить ее на ночь и найдется ли корм для нее, а для него какой-нибудь ужин? Девочка с живым любопытством смотрела на его большой рост и небольшое, очень смуглое лицо, изъеденное оспой, опасливо косилась на черную собаку, лежавшую смирно, но как будто обиженно, старуха, тугая на ухо, поспешно отвечала крикливым голосом: кузнец есть, работник спит на скотном дворе рядом с домом, но она сейчас его разбудит и отпустит корму для лошади, что же до кушанья, то пусть гость не взыщет: можно сжарить яичницу с салом, но от ужина осталось только немного холодных бобов да рагу из овощей... И через полчаса, управившись с лошадью при помощи работника, вечно пьяного старика, марокканец уже сидел за столом в кухне, жадно ел и жадно пил желтоватое белое вино.

Дом постоялого двора был старинный. Нижний этаж его делился длинными сенями, в конце которых была крутая лестница в верхний этаж, на две половины: налево просторная, низкая комната с нарами для простоте люда, направо такая же просторная, низкая кухня и вместе с тем столовая, вся по потолку и по стенам густо закопченная дымом, с маленькими и очень глубокими по причине очень толстых стен окнами, с очагом в дальнем углу, с грубыми голыми столами и скамьями возле них, скользкими от времени, с каменным неровным полом. В ней горела керосиновая лампа, свисавшая с потолка на почерневшей железной цепи, пахло топкой и горелым салом, — старуха развела на очаге огонь, разогрела прокисшее рагу и жарила для гостя яичницу, пока он ел холодные бобы, политые уксусом и зеленым оливковым маслом. Он не разделся, не снял бурнуса, сидел, широко расставив ноги, обутые в толстые кожаные башмаки, над которыми были узко схвачены по щиколке широкие штаны из той же белой шерсти. И девочка, помогая старухе и прислуживая ему, то и дело пугалась от его быстрых, внезапных взглядов на нее, от его синеватых белков, выделявшихся на сухом и рябом темном лице с узкими губами. Он и без того был страшен ей. Очень высокий ростом, он был широк от бурнуса, и тем меньше казалась его голова в феске. По углам его верхней губы курчавились жесткие черные волосы. Курчавились такие же кое-где и на подбородке. Голова была слегка откинута назад, отчего особенно торчал крупный кадык в оливковой коже. На тонких, почти черных пальцах белели серебряные кольца. Он ел, пил и все время молчал.

Когда старуха, разогрев рагу и сжарив яичницу, утомленно села на скамью возле потухшего очага и крикливо спросила его, откуда и куда он едет, он гортанно кинул в ответ только одно слово:

— Далеко.

Съевши рагу и яичницу, он помотал уже пустым винным кувшином, — в рагу было много красного перцу, — старуха кивнула девочке головой, и, когда та, схватив кувшин, мелькнула вон из кухни в ее отворенную дверь, в темные сени, где медленно плыли и сказочно вспыхивали светляки, он вынул из-за пазухи пачку папирос, закурил и кинул все так же кратко:

— Внучка?

— Племянница, сирота, — стала кричать старуха и пустилась в рассказ о том, что она так любила покойного брата, отца девочки, что ради него осталась в девушках, что это ему принадлежал этот постоялый двор, что его жена умерла уже двенадцать лет тому назад, а он сам восемь и все завещал в пожизненное владение ей, старухе, что дела стали очень плохи в этом совсем опустевшем городке...

Марокканец, затягиваясь папиросой, слушал рассеянно, думая что-то свое. Девочка вбежала с полным кувшином, он, взглянув на нее, так крепко затянулся окурком, что обжег кончики острых черных пальцев, поспешно закурил новую папиросу и раздельно сказал, обращаясь к старухе, глухоту которой уже заметил:

— Мне будет очень приятно, если твоя племянница сама нальет мне вина.

— Это не ее дело, — отрезала старуха, легко переходившая от болтливости к резкой краткости, и стала сердито кричать:

— Уже поздно, допивай вино и иди спать, она сейчас будет стелить тебе постель в верхней комнате.

Девочка оживленно блеснула глазами и, не дожидаясь приказания, опять выскочила вон, быстро затопала по лестнице наверх.

— А вы обе где спите? — спросил марокканец и слегка сдвинул феску с потного лба.

— Тоже наверху?

Старуха закричала, что там слишком жарко летом, что когда нет постояльцев, — а их теперь почти никогда нет! — они спят в другой нижней половине дома, — вот тут, напротив, — указала она рукой в сени и опять пустилась в жалобы на плохие дела и на то, что все стало очень дорого и что поэтому поневоле приходится брать дорого и с проезжих...

— Я завтра уеду рано, — сказал марокканец, уже явно не слушая ее. — А утром ты дашь мне только кофе. Значит, ты можешь теперь же счесть, сколько с меня следует, и я сейчас же расплачусь с тобой. — Посмотрим только, где у меня мелкие деньги, — прибавил он и вынул из-под бурнуса мешочек из красной мягкой кожи, развязал, растянул ремешок, который стягивал его отверстие, высыпал на стол кучку золотых монет и сделал вид, что внимательно считает их, а старуха даже привстала со скамьи возле очага, глядя на монеты округлившимися глазами.

Наверху было темно и очень жарко. Девочка отворила дверь в душную, горячую темноту, в которой остро светились щели ставней, закрытых за двумя такими же маленькими, как и внизу, окнами, ловко вильнула в темноте мимо круглого стола посреди комнаты, отворила окно и, толкнув, распахнула ставни на сияющую лунную ночь, на огромное светлое небо с редкими звездами. Стало легче дышать, стал слышен поток в долине. Девочка высунулась из окна, чтобы взглянуть на луну, не видную из комнаты, стоявшую все еще очень высоко, потом взглянула вниз: внизу стояла и, подняв морду, глядела на нее собака, приблудным щенком забежавшая откуда-то лет пять тому назад на постоялый двор, выросшая на ее глазах и привязавшаяся к ней с той преданностью, на которую способны только собаки.

— Негра, — шепотом сказала девочка, — почему ты не спишь?

Собака слабо взвизгнула, мотнув вверх мордой и кинулась к отворенной двери в сени.

— Назад, назад! — поспешным шепотом приказала девочка. — На место!

Собака остановилась и опять подняла морду, сверкнув красным огоньком глаз.

— Что тебе надо? — ласково заговорила девочка, всегда разговаривавшая с ней, как с человеком. — Почему ты не спишь, глупая? Это луна так тревожит тебя?

Как бы желая что-то ответить, собака опять потянулась вверх мордой, опять тихо взвизгнула. Девочка пожала плечом. Собака была для нее тоже самым близким, даже единственным близким существом на свете, чувства и помыслы которого казались ей почти всегда понятными. Но что хотела выразить собака сейчас, что ее тревожило нынче, она не понимала и потому только строго погрозила пальцем и опять приказала притворно сердитым шепотом:

— На место. Негра! Спать!

Собака легла, девочка еще немного постояла у окна, подумала о ней... Возможно, что ее тревожил этот страшный марокканец. Почти всегда встречала она постояльцев двора спокойно, не обращала внимания даже на таких, что с виду казались разбойниками, каторжниками. Но все же случалось, что на некоторых кидалась она почему-то как бешеная, с громовым ревом, и тогда только она одна могла смирить ее. Впрочем, могла быть и другая причина ее тревоги, ее раздражения — эта жаркая, без малейшего движения воздуха и такая ослепительная, полнолунная ночь. Хорошо слышно было в необыкновенной тишине этой ночи, как шумел поток в долине, как ходил, топал копытцами козел, живший на скотном дворе, как вдруг кто-то, — не то старый мул постоялого двора, не то жеребец марокканца, — со стуком лягнул его, а он так громко и гадко заблеял, что, казалось, по всему миру раздалось это дьявольское блеяние. И девочка весело отскочила от окна, растворила другое, распахнула и там ставни. Сумрак комнаты стал еще светлее. Кроме стола, в ней стояли у правой от входа стены, изголовьями к ней, три широких кровати, крытые только грубыми простынями. Девочка откинула простыню на первой от входа кровати, поправила изголовье, вдруг сказочно осветившееся прозрачным, нежным голубоватым светом: это был светляк, севший на ее челку. Она провела по ней рукой, и светляк, мерцая и погасая, поплыл по комнате. Девочка легонько запела и побежала вон.

В кухне во весь свой рост стоял спиной к ней марокканец и что-то негромко, но настойчиво и раздраженно говорил старухе. Старуха отрицательно мотала головой. Марокканец вздернул плечами и с таким злобным выражением лица обернулся к вошедшей девочке, что она отшатнулась.

— Готова постель? — гортанно крикнул он.

— Все готово, — торопливо ответила девочка.

— Но я не знаю, куда мне идти. Проводи меня.

— Я сама провожу тебя, — сердито сказала старуха. — Иди за мной.

Девочка послушала, как медленно топала она по крутой лестнице, как стучал за ней башмаками марокканец, и вышла наружу. Собака, лежавшая у порога, тотчас вскочила, взвилась и, вся дрожа от радости и нежности, лизнула ей в лицо.

— Пошла вон, пошла вон, — зашептала девочка, ласково оттолкнула ее и села на пороге. Собака тоже села на задние лапы, и девочка обняла ее за шею, поцеловала в лоб и стала покачиваться вместе с ней, слушая тяжелые шаги и гортанный говор марокканца в верхней комнате. Он что-то уже спокойнее говорил старухе, но нельзя было разобрать что. Наконец он сказал громко:

— Ну, хорошо, хорошо! Только пусть она принесет мне воды для питья на ночь.

И послышались шаги осторожно сходившей по лестнице старухи.

Девочка вошла в сени навстречу ей и твердо сказала:

— Я слышала, что он говорил. Нет, я не пойду к нему. Я его боюсь.

— Глупости, глупости! — закричала старуха. — Ты, значит, думаешь, что я опять сама пойду с моими ногами да еще в темноте и по такой скользкой лестнице? И совсем нечего бояться его. Он только очень глупый и вспыльчивый, но он добрый. Он все говорил мне, что ему жалко тебя, что ты девочка бедная, что никто не возьмет тебя замуж без приданого. Да и правда, какое же у тебя приданое? Мы ведь совсем разорились. Кто теперь у нас останавливается, кроме нищих мужиков!

— Чего ж он так злился, когда я вошла? — спросила девочка.

Старуха смутилась.

— Чего, чего! — забормотала она. — Я сказала ему, чтобы он не вмешивался в чужие дела... Вот он и обиделся...

И сердито закричала:

— Ступай скорей, набери воды и отнеси ему. Он обещал что-нибудь подарить тебе за это. Иди, говорю!

Когда девочка вбежала с полным кувшином в отворенную дверь верхней комнаты, марокканец лежал на кровати уже совсем раздетый: в светлом лунном сумраке пронзительно чернели его птичьи глаза, чернела маленькая коротко стриженная голова, белела длинная рубаха, торчали большие голые ступни. На столе среди комнаты блестел большой револьвер с барабаном и длинным дулом, на кровати рядом с его кроватью белым бугром была навалена его верхняя одежда... Все это было очень жутко. Девочка с разбегу сунула на стол кувшин и опрометью кинулась назад, но марокканец вскочил и поймал ее за руку.

— Погоди, погоди, — быстро сказал он, потянув ее к кровати, сел, не выпуская ее руки, и зашептал: — Сядь возле меня на минутку, сядь, сядь, послушай... только послушай...

Ошеломленная, девочка покорно села. И он торопливо стал клясться, что влюбился в нее без памяти, что за один ее поцелуй даст ей десять золотых монет... двадцать монет... что у него их целый мешочек...

И, выдернув из-под изголовья мешочек красной кожи, трясущимися руками растянул его, высыпал золото на постель, бормоча:

— Вот видишь, сколько их у меня... Видишь?

Она отчаянно замотала головой и вскочила с кровати. Но он опять мгновенно поймал ее и, зажав ей рот своей сухой, цепкой рукой, бросил ее на кровать. Она с яростной силой сорвала его руку и пронзительно крикнула:

— Негра!

Он опять стиснул ей рот вместе с носом, стал другой рукой ловить ее заголившиеся ноги, которыми она, брыкаясь, больно била его в живот, но в ту же минуту услыхал рев вихрем мчавшейся по лестнице собаки. Вскочив на ноги, он схватил со стола револьвер, но не успел даже курка поймать, мгновенно сбитый с ног на пол. Защищая лицо от пасти собаки, растянувшейся на нем, обдававшей его огненным псиным дыханием, он метнулся, вскинул подбородок — и собака одной мертвой хваткой вырвала ему горло.

1949

Другиня
Администратор
Сообщения: 1153
Зарегистрирован: 01 апр 2009, 18:28
Цель пребывания на форуме: Хочу помогать

Re: Рассказы, сказки, стихи, тексты песен

Сообщение Другиня » 02 май 2010, 17:32

Ганс Христиан Андерсен

ПОДСНЕЖНИК


Завывал зимний ветер, а в домике было тепло и уютно. В этом домике укрывался цветок. Он укрывался в своей луковице под землей и снегом. Потом выпал дождь. Капли пробили снежное покрывало и застучали по цветочной луковице. Они говорили о светлом наземном мире, и вслед за ними сквозь снег пробился нежный и настойчивый солнечный луч и пригрел луковицу.

— Кто там? Войдите! — сказал цветок.

— Не могу! — сказал луч. — Мне никак не отворить дверь. Подожди до лета, тогда я наберу силу.

— А когда будет лето? — спросил цветок и повторял этот вопрос всякий раз, как новый солнечный луч пробивался под землю. Но до летней поры было еще далеко, повсюду лежал снег, и каждую ночь вода подергивалась ледком.

— Как мне это надоело! — сказал цветок. — Все тело ноет! Я должен потянуться, выпрямиться и выйти на волю, я должен поклониться лету и пожелать ему доброго утра. Ах, какое это будет счастье!

Цветок встал, потянулся и приналег на свою оболочку, размякшую от теплой земли, талой воды и солнечных лучей. Он рванулся вверх, неся на зеленом стебле бледно-зеленый бутон, бережно прикрытый узкими плотными листочками, и очутился в снегу. Снег был холодный, но весь просвечивал, и пробиться сквозь него было куда легче, а солнечные лучи были теперь совсем близко, так близко, как никогда прежде. Они звенели и пели:

—Добро пожаловать! Добро пожаловать! И цветок поднялся из снега навстречу светлому солнечному миру. Лучи гладили и целовали его так нежно, что он совсем раскрылся. Он стоял, белый, как снег, смущенно и радостно склонив голову.

— Прекрасный цветок! — пели солнечные лучи. — Как ты нежен и свеж! Ты первый! Ты единственный! Ты несешь весть о лете, о теплом лете! Весь снег растает, улетят холодные ветры! Придет наша пора! ...

Ему было так радостно, будто пел весь воздух, словно лучи света пронизали его листики, и цветок стоял нежный и хрупкий и вместе с тем сильный в своей юной красе.

Но до лета было все еще далеко, тучи закрывали солнце, подул резкий холодный ветер. ... И снова наступили холода. Потянулись хмурые дни без единого солнечного луча. Погода стояла такая, что маленькому, слабому цветку впору было замерзнуть насквозь. Но он и сам не знал, какой он сильный: ему прибавляла сил жизнерадостность и вера в то, что лето все равно придет. Он хранил ему верность, а солнечные лучи подтверждали, что ждать стоит. И так он стоял, исполненный любви, веры и надежды, в белом наряде на белом снегу, когда густо падали хлопья и дули ледяные ветры.

Другиня
Администратор
Сообщения: 1153
Зарегистрирован: 01 апр 2009, 18:28
Цель пребывания на форуме: Хочу помогать

Re: Рассказы, сказки, стихи, тексты песен

Сообщение Другиня » 02 май 2010, 17:39

И. Кузина

СПАСИБО

Жил – был один очень грубый человек. Все знали, что доброго слова от него ни за что не дождешься. Жена и дети его ужасно боялись. Молча сносили они его нападки и ругань без всякого повода. Но особенно невзлюбил он своего младшего сынишку. Больно тот не в него пошел. А для матери и остальных детей был этот парнишка светом в окошке. Тихий да ласковый, будто свет от него исходит. И так хорошо от этого света всем становится!

А отец все время искал повода придраться к мальчику. А то и без повода налетал и избивал его до потери сознания, стоило тому только на глаза попасться.

Все члены семьи старались вовремя предупредить своего любимца, чтобы от отцовского гнева уберечь..

А однажды пришел отец домой темней тучи.. И вдруг, как ни в чем не бывало, входит младший сын в дом, как-то по- особенному сияя лицом. И ведет за руку старичка -странника, в ветхой одежонке, маленького, сухонького… Вот только лицо такое, что если взглянешь – глаз отвести не сможешь. Отца аж затрясло от гнева. Как взревет: «Сам дармоед, так еще одного такого же притащил! Убью!»

Бросился к сыну. А старичок, непонятно как, вдруг оказался между отцом и сыном. Кулак грубияна ему прямо в лицо пришелся. И так это неожиданно было, что только, когда он упал, как подкошенный, стало понятно, что он мальчика собой закрыл.

Все так и ахнули. Даже сам драчун замер, ошеломленный содеянным. Закрыл лицо руками и выбежал из дома с глухим стоном.

Переполошились все, забегали. Давай поднимать старичонку… А тот и не дышит. Перенесли его в горницу. Обмыли кровь на лице, лед приложили. И стали дружно странника выхаживать.

Дни за днями идут. А старец все лежит, никак отойти от удара не может. Младший сын все свободное время у него гостит. Старичок ему про свои странствия рассказывает, про жития святых. Молитвам учит.

Немного времени прошло, стала вся семья, кроме отца, собираться по вечерам у постели странника, слушать его и молиться вместе. Совсем по-другому стало в доме. Отец ходит туча-тучей, да впрочем, притих, присмирел, словно задумался о чем… Все молчит, да глаза от родных прячет. Но к жильцу – ни ногой, даже не вспоминает о нем, будто того и не было никогда. Младшего сына с тех пор – пальцем не тронул. Ну а доброго слова по-прежнему никто не слышал. Стали домашние ходить иначе – распрямив спины, а не шмыгая испуганно по углам. В глазах у матери блеск появился. А дети улыбаться стали все чаще, говорить громче. Прошло так месяца два…

И вот, когда собрались вечером все дружно у него в горнице, сообщил им старик, что пора ему помирать. Заплакали, запричитали мать с дочерьми, как по родному. А он им ласково улыбается и говорит: «Не плачьте, а радуйтесь за меня – я иду к Отцу. А плачьте и молитесь, чтобы Бог вразумил отца и мужа вашего. Нет такой черной душе доступа в Царство Небесное. И просит младшего сына позвать отца к нему – проститься.

Все были уверены, что тот и слушать не станет. А отец, ни слова не говоря, опустил голову, чуть помедлил, а потом быстрым шагом вошел к старцу.

Никто не знает, о чем они говорили добрых часа два. Дверь была заперта и никто не осмеливался ни подойти, ни постучать.. А когда вышел отец – они его с трудом узнали. Никто у него раньше такого выражения на лице не видел. А в глазах слезы стоят. Молча подтолкнул мальчика к дверям – мол, старец зовет. Да и вон из дому пошел, как потерянный. Ночью старца не стало. Похоронили его там, где он завещал.

Младший сын вскоре в монастырь ушел. Так ему на роду было написано. А отец словно онемел с тех пор. Теперь от него никто никакого слова не слышал.

И вот, три года спустя, заболел отец тяжко и слег. Горел он весь как в огне, то ворочался, словно убегал от кого-то, зубами страшно скрипел. Иногда вздрагивал всем телом, будто его кнутом секли. И стонал, и плакал в беспамятстве. Думали родные, что так и умрет, не приходя в сознание.

Лежит он в жару, ворочается, стонет. А дочка младшенькая плачет над ним и мокрым полотенцем пот со лба вытирает.

Стала губы потрескавшиеся от болезни водой смачивать, тут очнулся больной и не открывая глаз говорит: «Спасибо!» Первое слово за три года. Все так и замерли. А он открыл глаза, улыбнулся и шепчет: «Спаси Бог тебя, дитя мое». То-то было радости и слез у всех домашних.

И вот что они узнали. Призвал его старец и посмотрел ему в глаза своим сияющим взором в глубину души проникая. И развернулась перед его глазами бездна. А на дне той бездны горят костры. А вокруг костров страшные черти пляшут. И ругаются все, как он прежде. Увидели его, обрадовались, стали в костры дров подбрасывать. Закричали: «Вот уж на этом отыграемся!» И так ему страшно стало, что чуть не умер от страха.

Тут старец ему и говорит: «Я в твой дом пришел, чтобы сыну твоему путь указать. А ты столько сквернословил и злобствовал на своем веку, что черти в аду тебя ждут не дождутся – сам видел. Будешь ты молчать до самой смерти… Или до тех пор, пока от всей души слово доброе кому-то не захочешь сказать. И будет оно для тебя единственной возможностью спасения. Бог милостив!»

Другиня
Администратор
Сообщения: 1153
Зарегистрирован: 01 апр 2009, 18:28
Цель пребывания на форуме: Хочу помогать

Re: Рассказы, сказки, стихи, тексты песен

Сообщение Другиня » 09 июн 2010, 15:15

Леонид Мартынов

ОЛИВА

Олива,
Олива,
Олива!
Тяжелые ветви вздымая,
Она не стоит молчаливо -
Она ведь не глухонемая!

Конечно,
Какое-то в мире
Творится неблагополучье,
И слышатся шумы в эфире,
Как будто
Ломаются
Сучья.
Ломаются
Сучья оливы
И хлещут по стенам и крышам,
Как будто бы дальние взрывы
Мы слышим,
Хотя и не слышим.

В пустыне,
Гудящей от зноя,
Петролеум плещет бурливо,
Но все же
Не что-то иное -
Нам слышится шелест оливы!

Моря,
За морями -
Проливы,
Каналы, ворота и шлюзы,
В пакгаузах копятся грузы...
И слышится шелест оливы.

О шелест
Оливы цветущей!

Им полон, то реже, то чаще,
И этот хрипящий, поющий,
Бормочущий, свищущий ящик.

И люди
Почти что не дышат,
У ящика ночью уселись,
И слышат,
Конечно же, слышат,
Оливы прельстительный шелест.

Ведь
Сколько ее ни рубили
И сколько ее ни пилили,
А все же
Ее не сгубили,
А все же
Ее не свалили!


Леонид Мартынов

ЛЕТО

Вот
И лето на пороге:
Реют пчелы-недотроги,
Величаво карауля
Привлекательные ульи,
Чтобы всякие тревоги
Потонули в мерном гуле,
Как набаты тонут в благовесте,
И в июне,
И в июле,
И в особенности
В августе.

1967

Другиня
Администратор
Сообщения: 1153
Зарегистрирован: 01 апр 2009, 18:28
Цель пребывания на форуме: Хочу помогать

Re: Рассказы, сказки, стихи, тексты песен

Сообщение Другиня » 11 июн 2010, 15:12

Эдуард Асадов

ГАЛИНА
(Лирическая повесть в стихах)


ЧАСТЬ I

Глава 1

В ТЕПЛОМ ПЕРЕУЛКЕ

1

Крик влетел пронзительный, звенящий
В каждый двор, окошко и чердак.
Он, как вспышка молнии слепящей,
Разорвал вечерний полумрак...

Крик влетел и лопнул, как струна.
Воздух стал вдруг непривычно гулок.
И в настороженный переулок
Вороном упала тишина...

Что случилось? Женщина кричала.
Надо встать и выйти. Робость прочь!
Может быть, в беду она попала,
Нужно выйти, выйти и помочь!

Мужество! Ну где ж ты затаилось?
В Теплом переулке тишина.
Ни одно окно не растворилось.
Дверь не распахнулась ни одна...

Трусость, что ли, в душах колобродит?
Равнодушье ли к чужой судьбе?
Что же: всякий для себя, выходит?
Каждый, значит, только о себе?

Нет, не так! От крепкого удара
Дверь подъезда настежь: - Кто там? Эй! -
Вот уже бегут вдоль тротуара,
Голоса все ближе, все слышней.

Пусть не видно милиционера.
Раз беда - они помочь готовы,
Нет, не все укрылись за портьеры,
Нет, не все задвинули засовы!

2

А случилось так: у Рыбаковых
Праздновался Варин день рожденья.
И хозяйка, рдея от смущенья,
В красном платье, в туфельках вишневых
В доме принимала поздравленья.

Тридцать семь - не так уж это мало.
Женщина тут вправе и слукавить,
Года три убавить для начала -
Пусть не три, пусть год, а все ж убавить...

Но какой ей год перечеркнуть?
Ведь не тот, что в руки дал букварь,
Год, когда дохнул морозом в грудь
Черно-белый памятный январь.

Скорбный зал... Крутой знакомый лоб...
Алые полотна кумача.
И плывущий над рядами гроб
Близкого ребятам Ильича...

Этот год не позабудешь, нет!
Горестный, торжественный и строгий.
Ну а тот, что вырос на пороге,
Когда было Варьке десять лет?

Может, этот год прошел как тень?
Взять - и зачеркнуть его, к примеру.
Только выйдет так, что в майский день
Варька не вступала в пионеры...

И какой бы счет годам ни шел,
Нет такого, чтобы крался тихо!
Этот год - вступленье в комсомол.
А другой - на фабрике ткачиха.

Это юность. Но ведь были годы,
О которых тяжко вспоминать?!
Вот война... дымы до небосвода,
У порога плачущая мать...

Тяжкий след оставила война.
Только как ей сбросить годы эти?,
Выйдет ведь тогда, что не она
В полковом служила лазарете,

Выйдет, не она под свист и гром,
Прикрывая раненых собою,
Бинтовала под любым огнем
И несла их, стонущих, из боя.

Кто ж, как не она, порой ночной
Через топь болота ледяного
Вынесла с раздробленной ногой
Старшину Максима Рыбакова.

Рыбаков в санбате стал грустить
И однажды молвил ей, вздыхая:
- Без ноги, как видишь, можно жить,
А вот без тебя как жить, не знаю...

И сейчас вот рядом за столом.
Он, прошедший вместе с ней войну,
Наполняет свой бокал вином
И глядит с улыбкой на жену.

Пусть не легкий за спиною путь
И у глаз прибавилось морщин,
Только разве можно зачеркнуть
Что там год-хотя бы день один!

Тридцать семь - не тридцать. Верно. Да.
Тридцать семь - не звонких двадцать пять.
Но, коль с толком прожиты года,
Право, их не стоит убавлять!

Веселились гости за столом,
Возглашали гости тосты разные.
И звенели рюмки хрусталем,
Вспыхивая искрами алмазными...

* * *

Крик влетел пронзительный, звенящий,
Заглушив застольный звон и гул,
Он как будто стужей леденящей
Прямо в душу каждому дохнул.

Сразу наступила тишина...
- Грабят, - кто-то произнес несмело, -
Только наше дело сторона.
Никому ведь жить не надоело...

Но хозяин, встав, ответил строго:
- Что мы, люди иль какие звери?
Лезь, мол, в норку, если где тревога... -
И пошел, скрипя протезом, к двери.

Но, уже его опередив,
Кинулась Варвара в коридор.
Вся - один стремительный порыв,
Вниз... скорей! По лестнице во двор...

В ночь метнулись две плечистых тени...
И Варвара тотчас увидала
Женщину, что, подогнув колени,
Как-то странно наземь оседала...

Сжав лицо обеими руками,
Женщина стонала глухо, редко,
А сквозь пальцы темными ручьями
Кровь лилась на белую жакетку.

И, когда сознание теряла,
Сотрясая Варю зябкой дрожью,
Все к груди зачем-то прижимала
Сумочку из светло-синей кожи.

Раны, кровь Варваре не в новинку.
Нет бинтов - и так бывало тоже.
С плеч долой пунцовую косынку!
- Милая... крепись... сейчас поможем...

Стали быстро собираться люди:
Слесарь, бабка, дворник, два солдата.
Рыбаков шагнул из автомата:
- Я звонил. Сейчас машина будет.

В это время появился тот,
Кто обязан первым появляться.
Строгий взгляд, фуражка, грудь вперед...
- Граждане, прошу не собираться!

Позабыв давно о платье новом,
Кровь на нем (да разве тут до бала!)
Варя, сев на камень перед домом,
Раненую за плечи держала.

Вот гудок, носилки, санитары...
- Где она? Прошу посторониться! -
Раненая вскинула ресницы
И на миг поймала взгляд Варвары.

Словно что-то вымолвить хотела,
Но опять поникла в забытьи.
Врач спросила Варю: - Вы свои?
Вы подруги? Как здесь было дело?

Впрочем, можно говорить в пути.
Вы могли бы ехать? Дайте свету!
Да, все ясно... тише... не трясти...
На носилки... так... теперь в карету!

Варя быстро обернулась к мужу:
- Знаешь, нужно что-то предпринять! -
Я поеду. Вдруг ей станет хуже,
Может, дома дети или мать...

Улыбнулась: - Не сердись, мужчина,
Ты ступай к гостям, а я потом, -
Резко просигналила машина
И, взревев, исчезла за углом.

3

Врач вошла с чеканностью бойца
И сказала, руки вытирая:
- Под лопаткой рана ножевая,
И вторая - поперек лица.

Но сейчас ей легче, и она
После операции уснула. -
Варю угнетала тишина,
Варя быстро поднялась со стула:

- Надо как-то близких отыскать -
Брови, дрогнув, сдвинулись слегка. -
И какая поднялась рука
Так девчонку располосовать!

Доктор чуть качнула головой:
- Странно, вы чужая ей... а впрочем,
Вы правы, и скверно то, что прочим
Это странным кажется порой.

- Эта сумка, - молвила Варвара, -
Локтем крепко стиснута была,
Несмотря на два таких удара,
Женщина все сумку берегла.

Видно, там не шпильки и не ленты.
Вот возьмите, надо бы прочесть.
Верно, здесь бумаги, документы,
Имя, адрес в них, наверно, есть.

- Сумка? - Доктор сумочку взяла,
Быстро наклонилась, открывая,
И сейчас же посреди стола
Лента развернулась голубая...

Вслед за нею, как птенцы из клетки,
Выпорхнули дружно распашонки,
Чепчик, две батистовых пеленки
И смешные детские баретки...

И глаза у докторши суровой
Как-то вдруг заметно потеплели:
- Целый гардеробчик малышовый!
Только как же быть нам в самом деле?

Это мать. И молодая явно.
Подождите, вот и паспорт здесь:
Громова Галина Николавна...
Теплый переулок. Двадцать шесть.

Вы помочь нам, кажется, готовы?
Хорошо вы знаете Москву?
- Теплый переулок? Доктор, что вы,
Я же в переулке том живу!

Только что нам делать с малышом? -
Доктор улыбнулась: - Погодите,
Все сперва узнайте, а потом
Нам сюда немедля позвоните,

Едет беспокойная душа.
Мчит, считает каждый поворот!
Только пусть уж едет не спеша,
Ибо никакого малыша
В той квартире Варя не найдет...

4

Над Москвою полог черно-синий,
В нем мигают звезды иногда.
Нынче плохо Громовой Галине,
У Галины Громовой беда.

А пришла беда совсем нежданно,
Наглою ухмылкой скаля рот,
В образе тупого хулигана
В переулке, около ворот.

Друг читатель! О судьбе Галины
Мы на миг прервем с тобою речь.
Нет беды на свете без причины.
Так неужто зла нельзя пресечь?

Может статься, где-то рядом с нами,
Может быть, у чьих-нибудь дверей
Бродят люди с черными сердцами,
Водкой накачавшись "до бровей".

Да, сегодня горе у Галины.
И, читатель, ты хотел бы знать:
Правда ли, что не нашлось мужчины
Руку хулигана удержать?

Многие кивнули б головою
И сказали: мы не знали, нет.
Многие б сказали так... Но трое
Лишь глаза бы спрятали в ответ.

Взгляд отвел бы инженер, тот самый,
Что домой в тот вечер шел с работы.
Да, он видел, как у поворота
К женщине пристали хулиганы.

Увидав, он очень возмутился
(Про себя, конечно, а не вслух).
И, проворством посрамляя мух,
В дверь подъезда, будто в щель, забился.

А бухгалтер Николай Иваныч,
Что живет на первом этаже,
Он любил, окно раскрывши на ночь,
Покурить, листая Беранже.

Как же он? Забил ли он тревогу,
Видя, как два хмурых хулигана.
Сквернословя мерзостно и пьяно,
Преградили женщине дорогу?

Николай Иваныч, что ж вы, милый!
Вы ли в этот вечер испугались?
Вы ж частенько похвалялись силой,
Вы ведь даже боксом занимались!

Если ж страх шептал нам, что без толку
Рисковать вот этак головой,
Ну сорвали б со стены двустволку!
Ну пальнули б в небо раз-другой!

Ну хоть закричали б, в самом деле,
Прямо из окна! - Не троньте! Прочь! -
Только вы и крикнуть не посмели,
Видно, страх непросто превозмочь...

Вы спустили штору не спеша
И тихонько в щелку наблюдали...
Славная, геройская душа,
Доблестней отыщется едва ли!

Впрочем, был и третий ротозей -
Ротозей с душонкою улитки:
Рыжий дворник, дядя Елисей.
Он взглянул и затворил калитку.

- Ну их всех в болото! - он сказал. -
Свяжешься, потом не расквитаться. -
Постоял, затылок почесал
И пошел с женой посовещаться...

Друг читатель! Что нам эти трое?!
Пусть они исчезнут без следа!
Это так... Да только мы с тобою
С ними чем-то схожи иногда...

Вот, к примеру, ловкою рукою
Жулик тянет чей-то кошелек.
Разве мы вмешаемся с тобою?
Чаще нет. Мы смотрим - и молчок...

Разве так порою не бывает,
Что какой-то полупьяный скот
К незнакомой девушке в трамвае,
Ухмыляясь, грубо пристает?

Он шумит, грозится, сквернословит,
Сотрясает хохотом вагон.
И никто его не остановит,
И никто не скажет: - Выйди вон!

Никому, как видно, дела нету.
Тот глядит на крыши из окна,
Этот быстро развернул газету:
Тут, мол, наше дело-сторона.

Не встречая никогда отпора
Самой гнусной выходке своей,
Смотришь - этот парень у забора
Уж ночных дежурит "голубей".

"Голубями" он зовет прохожих.
В самом деле, "голуби", не люди!
Если постовой не потревожит.
Грабь спокойно, ничего не будет!

Наши люди не цветы с окошка.
Воздвигали города в лесах,
Знали голод, видели бомбежку,
Рвали скалы, бились на фронтах.

Почему ж порой у перекрестка
Эти люди пятятся, дрожа
Перед слабым лезвием ножа
В пятерне безусого подростка?!

Мы тут часто оправданье ищем:
Всякое, мол, в лоб ему взбредет,
Вот возьмет и двинет кулачищем:
Или даже бритвой полоснет...

Только нe затем ли он грозится,
Не затем ли храбро бритвой машет,
Что отлично видит робость нашу.
Ну а робких, кто же их боится?

Вот и лезет хулиган из кожи,
Вот и бьет кого-то, обнаглев...
И когда молчим мы, присмирев,
Это ж на предательство похоже!

Нынче плохо Громовой Галине.
У Галины Громовой беда.
Мой товарищ! Не пора ли ныне
С той бедой покончить навсегда?!

........................................

Глава III

НОВЫЙ ДРУГ

- А все же это хорошо, Варвара,
Что мы с тобой так славно подружились!
Опять бренчит соседская гитара.
Смотри, смотри-ка, флоксы распустились!

Все эти дни возбуждена Галина.
Едва домой вернувшись из больницы,
Она то вдруг заплачет без причины,
А то, вскочив, со смехом закружится...

Трюмо теперь ей враг: неся печали,
Оно напоминает без конца
Про голову остриженную Гали
И шрам пунцовый поперек лица.

Зло - это зло. А все ж, коли угодно,
Теперь ей души новые открылись.
- Да, да, Варюша, это превосходно,
Что мы с тобой так славно подружились!

Ты знаешь, там, в больнице, мне казалось,
Что все твои визиты лишь рисовка.
Увидела - почувствовала жалость,
Ну и приходишь гладить по головке.

Сердечный взгляд... Букет на одеяло...
Приходишь каждый вечер, как на службу...
Прости, Варюша! Я тогда не знала,
Что доброта есть первый вестник дружбы.

Да, между прочим, в сумочке тогда
Наткнулись вы на детские вещицы.
Малыш! И ты приехала сюда
Помочь ему, да не нашла следа:
А он под сердцем у меня стучится.

Варвара улыбнулась: - А забавно
Меня в квартире встретили у вас.
Скажи, кто эта Эльза Вячеславна
В такой пижаме цвета "вырви глаз"?

- Как кто? Да просто мужняя жена.
Служила где-то в главке, у Арбата.
Но, выйдя замуж, обрела сполна
Все то, о чем мечталось ей когда-то.

Борис Ильич, супруг ее, всецело
Научною работой поглощен.
Зато у Эльзы три любимых дела:
Кино, универмаг и стадион.

Притом добавлю, что соседку нашу
Не Эльзою, а Лизою зовут.
Но имя Эльза кажется ей краше,
А Лиза - это скучно, как хомут.

Варвара усмехнулась: - Понимаю.
Когда в тот вечер я сюда примчалась,
То эта Эльза, двери открывая,
Мне помнится, ужасно испугалась.

"Какой ребенок? - ахнула она.-
Что за кошмар? Тут кто-то нас дурачит!
Борис, ты где, я так поражена!
Больница... Галя... Что все это значит?"

Прохлада... Сумрак... За Москвой-рекой
Последние лучи уже потухли,
Лишь зябкий вечер ворошил клюкой
Заката дотлевающие угли...

- Не надо, Галя, света зажигать!
Так вроде бы уютней и теплее.
Да, кстати, ты хотела рассказать
Немного про себя и про Андрея.

Затем о чуде звонком, долгожданном...
Скажи: как назовете вы его?
- Сейчас, Варюша, но сперва о главном:
Андрей пока не знает ничего.

Но по порядку: в день, когда Андрюша
Вернулся с фронта, я его встречала
Не школьницей, как прежде провожала,
А педагогом. Веришь ли, Варюша,

Ходя четыре года в институт,
Я бредила во сне и наяву
Вот этим днем. Но, понимаешь, тут
Стою пред ним, как дура, и реву.

Но нет, постой, я вовсе не об этом.
Я о другом... Ведь знаешь, в этот день
С земли ушла, исчезла злая тень.
Конец войне. Мир залит ярким светом!

Какая-то старушка вдруг спросила:
"Кого встречаешь, дочка?" А Андрей,
Обняв меня, вдруг гаркнул что есть силы:
"Супруга, бабка! Муж приехал к ней!"

И вдруг, смутясь, в глаза мне заглянул:
"Галинка, правда?" Я кивнула: "Да".
Вокзал в цветах и музыке тонул,
Шумел народ, свистели поезда...

С тех пор навеки в памяти моей
Остались этот солнечный перрон
И загорелый радостный Андрей
В пилотке и шинели без погон!

Андрей сказал, вернувшись: "Так-то, Галя,
Пока мы шли сквозь пламя в грозный час,
Вы все тут институты покончали
И вроде б даже обогнали нас!

Сидишь теперь, плечистый да усатый.
На лекциях с конспектом под рукой,
А рядом ясноглазые девчата
И пареньки без пуха над губой".

А я смеюсь: "Молчи, такой удел.
Смиренье ум и душу возвышает.
Христос, вон тетя Шура утверждает,
Похлеще унижения терпел!"

Я, Варя, нынче точно в лихорадке,
Все чепуху какую-то плету.
Да мне ль сейчас играть с тобою в прятки!
Я, знаешь, все жалею красоту.

Ну ладно, пусть не красоту, но все же
Хоть что-нибудь да было же во мне!
А тут взгляни: гримаса, гадость, рожа,
Кошмар в каком-то непонятном сне!

Поникнув, плечи быстро задрожали,
В усталом взгляде - колкая зима.
- Не надо, слышишь? Ну не надо, Галя!
Не так все плохо, ну суди сама:

Теперь такие шрамы медицина,
Конечно же, умеет убирать.
Ну, будет, будет... Вспомни-ка про сына,
Тебе нельзя мальчишку волновать.

- Кого мы ждем? - Галина просветлела. -
Сережку жду. Наверно, будет славный!
- Ну то-то же, вот так другое дело.
Нельзя хандрить, Галина Николавна.

- Да, да, нельзя. Но ты не думай только,
Что я с Андрюшей встретиться боюсь,
Андрей мой не пустышка и не трус,
И шрам его не оттолкнет нисколько.

И хоть в нем много мягкого тепла,
Но он, как я, от горя не заплачет.
Любовь же наша сквозь войну прошла,
А это тоже что-нибудь да значит!

А главное, тут ждет его сюрприз,
Который буйствует уже, стучится...
Вот дай-ка руку... Чувствуешь? Как птица
В тугом силке, он бьется вверх и вниз.

Андрей однажды мне сказал: "Галина,
Что скромничать - мы хорошо живем.
Но если б нам с тобой еще и сына..." -
И он, вздохнув, прищелкнул языком.

В работе нашей, в радости, в борьбе
Бывают дни-враги и дни-друзья.
Но день, когда затеплилась в тебе
Иная жизнь, ни с чем сравнить нельзя!

Сначала я о радости такой
Хотела сразу рассказать Андрею.
Но тотчас же решила: "Нет, постой!
Сама-то я всегда сказать успею".

Так слишком просто: взять вот и сказать.
Но нет, пусть это глупость, пусть каприз,
Однако я решила наблюдать,
Когда он сам заметит мой "сюрприз".

Пробушевав, осыпалась весна.
И Громов мой окончил институт.
Пришел и крикнул весело: "Жена!
Вот мой диплом, а вот уж и маршрут!"

И, собирая мужу чемодан,
Решила я: теперь скрывать не надо.
Три месяца не сделали мой стан
Покуда примечательным для взгляда.

Но о "сюрпризе" глупо говорить!
Вот, Варенька, забавная задача!
"Сюрпризы" полагается дарить,
К тому же и внезапно, не иначе.

Ну как тут быть? Смекалка, выручай!
Стоп. Я куплю для малыша приданое
И на вокзале в самый миг прощания
Открою сумку, будто невзначай.

Тогда исчезнет сразу грустный взгляд!
Глядишь, глаза Андрея потеплели...
"Галинка! - он воскликнет.- Неужели?
Теперь нас будет трое? Как я рад!"

Он бережно возьмет меня за плечи
И, наклонившись, скажет мне, любя:
"Спасибо, моя славная! До встречи!
Теперь нас трое. Береги себя!"

Да, так вот я и думала, когда
В тот вечер торопилась на вокзал.
И тут, как гром, нежданная беда,
Глухая брань... Удар... Потом - провал...

Запомнились лишь две фигуры в кепках,
Две пары крепко сжатых кулаков,
Две пары глаз, холодных, наглых, цепких.
Из-под нависших низко козырьков.

"А ну, постой! - один промолвил хмуро. -
Какой такой под мышкой тащишь клад?"
"Замри, - вторая буркнула фигура. -
Гляди, не вздумай кинуться назад!"

Когда большая грубая рука
Схватила сумку, я вдруг моментально
Не столько с целью, сколько машинально
К себе рванула сумочку слегка.

Ударили меня сначала в спину.
Потом... А, право, хватит вспоминать!
Как холодно у нас, я просто стыну!
Давай чаи, Варюша, распивать!

Мигнул в окошко вечер фонарем
И лучик протянул к душистой булке.
- Как странно, Галя, мы с тобой живем
Вот здесь, в одном и том же переулке.

А прежде не встречались никогда.
Хоть, может быть, и видели друг друга.
- Пусть так... Но там, где грянула беда,
Куда надежней и верней подруга.


Полностью повесть можно прочитать вот здесь
http://eduard-asadov.narod.ru/galina.html

Другиня
Администратор
Сообщения: 1153
Зарегистрирован: 01 апр 2009, 18:28
Цель пребывания на форуме: Хочу помогать

Re: Рассказы, сказки, стихи, тексты песен

Сообщение Другиня » 05 июл 2010, 15:28

Марина Фатеева

Как творить чудеса

Жил-был мальчик Петя. Он не слушался старших, не помогал маме, дразнил животных, ломал цветы, был задирой и грубияном.

Петя всегда оправдывал себя тем, что все вокруг плохие и злые и почему-то никто не любит его. Выходя из дома на прогулку, он сразу вооружался палкой или прутом против всех своих врагов.

Петя любил сшибать головки цветов и рвать листья. В ответ крапива жалила его, репейник цеплялся к одежде, а придорожные кусты царапали своими шипами. От этого он еще больше злился, нещадно стегал их палкой и приговаривал про себя:
«Какие противные растения!»

Проходя мимо котов, сидящих на заборе, Петя лаял на них, как собачка. А собак он дразнил мяуканьем. Коты шипели на него, выгибая спины, а собаки сердито лаяли вслед. Некоторые даже бежали за Петей и пытались его укусить.
«Какие злые животные!» — думал Петя.

Он все время дразнил и задирал игравших на улице ребят, придумывая им обидные прозвища. Из-за этого ребята не брали Петю в свои игры.
«Какие плохие ребята!» — думал Петя.

Грустно ему было жить в мире, где все его не любили и сторонились.

И вот однажды, бродя в одиночестве по городку, Петя пришел к старой мельнице. Он сел на камень и задумался:
«Почему все вокруг такие плохие? Почему меня никто не любит? Почему мир так плох?»

— Весь мир в тебе, Петя.
Мальчик вздрогнул, обернулся и увидел старика, стоявшего в дверях мельницы.
— Кто вы? — удивленно спросил Петя.
— Я мельник. И еще волшебник. Я уже давно хотел с тобой поговорить.
— Как это, мир во мне? — сердито спросил Петя. — Во мне ничего нет. Мир снаружи. Вот он! — и Петя показал рукой вокруг себя.
— Но этот мир может быть разным: хорошим, плохим, удивительным, смешным, страшным. И какой он будет, зависит только от тебя.

Петя скорчил недовольное лицо:
— Не понимаю, как это?
— Я покажу тебе, как.

Мельник, вытащил из кармана палочку, взмахнул ею и сказал:
— Сейчас ты, Петя, станешь веселым мальчиком.

Перед Петиными глазами все закружилось, и, чтобы не упасть, он покрепче схватился за камень, на котором сидел.

А потом открыл глаза с каким-то новым для себя чувством. Возле камня сидел котенок, и Петя протянул к нему руку. Котенок отпрыгнул от неожиданности, а Петя радостно засмеялся.

Ему вдруг захотелось пробежаться, и он одним махом влетел на пригорок перед мельницей. Вид цветущих трав радовал глаз и поднимал настроение. Так же вприпрыжку Петя спустился к мельнице и увидел репейник у себя на штанах. Но это не разозлило его, как обычно, а развеселило.
— Смешно, я весь в колючках, — он улыбнулся мельнику и радостно захихикал.

— А теперь ты станешь грустным мальчиком, — сказал мельник и опять взмахнул волшебной палочкой.

У Пети на секунду потемнело в глазах. Он помотал головой и огляделся. Вроде бы та же картина, но…

«Несчастный котенок, — подумал Петя, глядя на пушистое создание, сидевшее у его ног. — Такой маленький, и без мамы. Наверное, по ночам ему очень страшно одному».

Затем Петя оглядел мельницу.
— Какая старая, — сказал он мельнику. — Вся потемнела от времени, скрипит от ветра. Невеселые дела.

Он перевел взгляд на пригорок.
— Бедные цветы. Скоро наступит осень, и они завянут. Как грустно.

Но тут мельник-волшебник снова взмахнул палочкой. Петя почувствовал озноб и испуганно огляделся по сторонам.

— Как страшно скрипит мельница. Будто стонет, — дрожащим от страха голосом прошептал он. — И какая высокая трава вокруг. А вдруг в ней прячутся змеи и крысы? Их всегда много на старых мельницах…

Его взгляд упал на старика.
«Скоро вечер, и это, скорее всего, не добрый волшебник, а злобный колдун, которому ничего не стоит превратить меня в лягушку», — испуганно подумал он и затрясся.

Но мельник опять взмахнул своей палочкой и… Петино наваждение как рукой сняло.

Оказалось, что вокруг нет ничего необычного, ни грустного, ни смешного, ни страшного.

— Я побывал в трех заколдованных мирах, — возбужденно сказал Петя волшебнику. — Один мир был веселый, другой грустный, а третий — страшный.

— Нет, — ответил волшебник. — Мир был один. Та же мельница, тот же пригорок. Это ты был все время разным. Сначала веселым, потом грустным, а затем и вовсе трусливым мальчишкой. Моя волшебная палочка меняла тебя, а не окружающий мир. Так что, Петя, все зависит от тебя. Если ты зол, то и мир злится на тебя. А если ты добр, мир отвечает тебе добротой. Понял?
— Кажется, да, — ответил Петя, наморщив лоб.
— Я рад, что наша встреча прошла не зря. Помни, Петя, весь мир в тебе, — и мельник исчез в дверях.

Петя побежал к дому. На ходу он хотел сломать прут, чтобы, как обычно, сшибать цветы по дороге, но остановился и посмотрел вокруг.

Цветы ярким ковром стелились вдоль дороги, а травы покачивались от легкого ветра.
«Такую красоту нельзя ломать и портить», — подумал Петя и побежал дальше. Стебельки ласково касались его ног, а цветы источали вслед прекрасный аромат.

— Как хорошо и красиво на этой тропинке, — удивился Петя. — И как я раньше этого не замечал?

Возле дома он почесал за ухом знакомого кота. Тот благодарно замурлыкал и потерся о Петины ноги. Увидев соседского Шарика, Петя улыбнулся ему и погладил по голове. Шарик радостно запрыгал и завилял хвостом.

Подойдя к ребятам, Петя сказал:
— Мне очень хочется дружить и играть с вами. Вы хорошие ребята. Я надеюсь, вы не сердитесь на меня за прошлое, — голос мальчика был очень искренен и дрожал от волнения.

Ребята удивленно переглянулись, а потом все заулыбались.
— Побежали с нами, — сказали они. — Кто быстрее до речки!
И Петя вместе с веселой компанией мальчишек унесся по направлению к реке.

Вечером, немного уставший, но счастливый Петя вернулся домой.
— Тебе помочь чем-нибудь? — спросил он маму на кухне. Мама растерялась от неожиданности и сказала:
— Нет, сыночек. Ужинай и иди отдыхать.

Лежа в постели перед сном, Петя подумал:
«Чтобы все были хорошими, чтобы мир был добрым, надо самому быть хорошим и добрым».
И действительно, если ты будешь добр, все сразу изменится без всяких чудес. И волшебники не нужны, потому что добро, любовь и дружба сами творят чудеса.


Вернуться в «Творчество»

Кто сейчас на конференции

Сейчас этот форум просматривают: нет зарегистрированных пользователей и 1 гость